Три грустных тигра полностью

Вивиан проживала (школа Бустрофедона) в высотке «Фокса», на двадцать седьмом этаже, но познакомились мы с ней не так высоко. Познакомились мы чуть ли не в подвале. Как-то раз она зашла в «Капри» с Арсенио Куэ и моим приятелем Сильвестре. Куэ я знал только по имени, да и то смутно, но вот с Сильвестре мы учились вместе, пока в восьмом классе я не перешел в художественную школу «Сан-Алехандро» — я тогда воображал, что скоро мне придется сменить фамилию на Рафаэль, или Микеланджело, или Леонардо, а энциклопедия «Эспаса» посвятит том моему творчеству. Куэ сначала представил мне свою девушку или свою подружку, длинную и худую блондинку, плоскую как доска, но очень привлекательную — и видно было, что она это знает, — потом Вивиан и, наконец, представил им меня. Утонченный, черт, ни дать ни взять театр. Представлял он по-английски, а потом, чтобы дать понять, кто здесь современник ООН, заговорил по-французски со своей спутницей, или сожительницей, или кем она ему там была. Я ждал, когда же он перейдет на немецкий, или на русский, или на итальянский на худой конец, но он так и не перешел. Так и распинался то по-английски, то по-французски, то на обоих одновременно. Мы (все, кто был в клубе) здорово шумели, шоу шло себе, но Куэ голосил на своем английском и своем французском поверх музыки и поверх поющего голоса и поверх всего того банкетно-именинно-барного гвалта, который вечно стоит в кабаре. Оба, похоже, вовсю старались доказать, что им ничего не стоит болтать по-франглийски без отрыва от поцелуев. Сильвестре углубился в шоу (точнее, в танцовщицу — сплошные ноги и ляжки и груди) так, будто видел это в первый раз в жизни. На «Капри» груши — нельзя скушать. (От нашего Б.) Он предпочитал настоящему сокровищу рядом с собой призрачные сокровища с подмостков. Мне же эти лица и эти тела и эти ужимки были знакомы, как Везалиева анатомия, я был бедуин-кочевник в пустыне секса и потому припал к оазису, принялся разглядывать Вивиан, которая сидела напротив. Она смотрела на сцену, но умудрялась, умница девочка, не поворачиваться ко мне спиной, заметила мой взгляд (трудно было не заметить, я почти дотрагивался глазами до ее белой кожи под платьем) и развернулась поговорить со мной.

— Как, вы сказали, вас зовут? Я не расслышала.

— Так всегда случается.

— Да, все эти формальности все равно что соболезнования, так полагается, но никто их не слышит.

Я хотел уточнить, что так всегда случается со мной, но мне понравился ее такт, а еще больше ее голос, нежный, холеный и приятно низкий.

— Мое имя Хосе Перес, но друзья называют меня Винсент.

Она, кажется, не поняла и удивилась. Мне даже стало ее жалко. Я объяснил, что это шутка такая, пародия на пародию, слова, которые говорит Винсент Ван Дуглас в «Жажде жизни». Она сказала, что не смотрела, и спросила, ну и как, ничего, а я ответил, что картины ничего, а вот фильм так себе, что Керк Ваньког писал как плакал и наоборот, а Энтони Гокуин смахивал на ковбоя из салуна «Отверженные», но в любом случае лучше заручиться профессиональным, мудрым, мозговитым мнением моего друга Сильвестре. В конце концов я сказал, как меня зовут по-настоящему.

— Красиво, — сказала она. Я не стал спорить.

Кажется, Куэ все слышал, потому что высвободился от одного из щупалец костлявого осьминога, своей девушки, и сказал мне:

— Why don’t you marry?[2]

Вивиан улыбнулась, но машинальной улыбкой, почти рекламной гримасой.

— Арсен, — сказала его девушка.

Я воззрился на Арсенио Куэ, не отступавшего:

— Yes yes yes. Why don’t you marry?[3]

Вивиан перестала улыбаться. Арсенио, пьяный, тыкал в нас пальцем и говорил очень громко. Сильвестре даже отвлекся от шоу, но всего на секунду.

— Арсен, — нетерпеливо повторила девушка.

— Why don’t you marry?[4]

Был в его голосе какой-то странный звон, раздраженность, как будто я говорил с его девушкой, а не с Вивиан.

— Арсон, — выкрикнула она. Девушка, а не Вивиан.

— Арсен, — поправил я.

Она вперила в меня яростные голубые глаза, выпаливая всем недовольством, предназначавшимся Куэ.

— Ça alors, — бросила она мне. — Cheri, viens. Embrassezmoi[5], — a это уже Куэ, естественно.

— Oh dear[6], — выдохнул Куэ и позабыл о нас, погрузившись в эти локтевые, лучевые, ключичные, двуязычные. Трехъязычные.

— Что это с ними? — спросил я. У Вивиан.

Она пригляделась и ответила:

— Ничего, просто хотят превратить испанский в мертвый язык.

Мы оба рассмеялись. Мне стало хорошо, и теперь не только от ее голоса. Сильвестре вновь отвлекся от шоу, очень серьезно посмотрел на нас и опять уставился на цепочку грудей, ног, ляжек, выехавшую в стремительной конге на воображаемые рельсы — музыкальную, разноцветную, оглушительную. Номер назывался «Паровозик любви» и шел под «Морскую волну».

— Выйдем мы к морю, где плещутся волны, выйдем к зеленой морской волне, — сказала со значением Вивиан и ткнула девушку Куэ в плечо.

— Qu’est-ce que c’est?[7]