Три грустных тигра полностью

— Что тут плохого? Не служанкой же ее называть.

— Да я не про нее, я про себя. Она черная?

— Начинается.

— Черная или нет?

— Ну, черная.

Я промолчал.

— Да не черная она. Она испанка.

— Не одно, так другое.

— А ты ни одно ни другое.

— Где тебе знать, красавица.

— Может, выйдем, разберемся, как мужик с мужиком?

Это она, конечно, в шутку сказала, и тут я увидел, что, несмотря на вечернее платье, она еще совсем девочка, и вспомнил, как однажды зашел в «Фоксу» в надежде случайно встретить ее (часа в четыре, якобы перекусить в кондитерской), и она прошла мимо в школьной форме какого-то очень крутого колледжа для девочек, — на вид ей было не больше тринадцати-четырнадцати, — обеими руками прижимая учебники к груди, стараясь защитить свое тело, свое детство, свою юность, сутулясь, почти сгорбившись.

— Ты что, не знаешь, меня называют Бились Кид? — сказал я и сам рассмеялся. Она тоже, но чуточку фальшиво, не потому, что ей было не смешно, а потому что она не привыкла смеяться громко, и, хоть ей хотелось показать, что она поняла и оценила шутку, собственный смех казался ей вульгарным, видимо, кто-то ей сказал, что воспитанные люди не хохочут в голос. Может, это сложновато, так это потому, что для меня самого это сложно.

Я попробовал еще:

— Или Билли Бился.

— Ладно, хватит уже. Не знаешь, когда остановиться.

— Мы идем куда-нибудь или нет?

— Идем, да. Хорошо, что я спустилась, охранник бы тебя не впустил.

— Как поступим?

— Жди меня на углу у клуба «21». Скоро буду.

На самом деле я уже не хотел с ней никуда идти. Не помню, то ли я задумался об охраннике, то ли был уверен, что у нас ничего не получится. Между Вивиан и мной лежала не одна улица. Я покинул метафорическую улицу, перешел настоящую и вспомнил еще одну, то есть ту же самую улицу в тот вечер, когда познакомился с Вивиан, а потом повстречал Сильвестре и Куэ, только что проводивших Вивиан с Сибилой домой.

— Что скажешь, Гуно страдальцев? — блеснул Куэ своей эрудицией в европейской музыке. — Ты вот знал, что Гуно, да, да, он самый, «Аве Мария», был тимбалеро?

— Нет, чего не знал, того не знал.

— Ты знал, кто такой Гуно, но… — сказал Сильвестре. Он был пьяный, аж падал.

— Гуноно? — переспросил я. — Нет. Кто такой Гуноно?

— Да не Гуноно, а Гуно.

Арсенио Куэ заржал.

— Тебя разводят, mon vieux[10]. Ставлю сто песо против огрызка сигары, он прекрасно знает, кто такой Гуно. Он тимбалеро культурный, — вот так, с умыслом. — Как Гоуно, он же Гуно.

Я ничего не ответил. Пока что. Но еще отвечу, Куэ, mon vieux.

— Арсенио, — начал я и уже собрался сказать «Сильвестре», как вдруг услышал, что за спиной у меня кто-то звучно рыгнул, это и был Сильвестре, все норовящий упасть на Куэ, — тот еще дуэт.

Они засмеялись! Засмеялись дуэтом! Я мог бы разрубить их напополам одним взрывом хохота, одной улыбкой или одним взглядом. С дуэтами вечно так. Я знаю по музыке. Всегда есть первый и второй, и даже унисон у них хрупкий.

— Сильвестре, ты понял, как Куэ только что облажался?

— Да ты что, — удивился Сильвестре, чуть не протрезвев. — Ну-куэ, ну-куэ, изложи-куэ.

— Сейчас изложу.

Куэ посмотрел на меня. Кажется, он был заинтригован.

— Арсенио, Монвью, вынужден тебя огорчить. Гуно никогда не был тимбалеро. Ты его спутал, он у тебя спутался с Гектором Берлиозом, автором «Путешествия Зигфрида по Сене».

Мне показалось, что на миг Куэ пожелал стать пьянее Сильвестре, а Сильвестре — таким же трезвым, как Куэ. Или наоборот, сказали бы оба или каждый из них по отдельности. Я даже знаю почему. Однажды Арсенио Куэ поймал машину, а у водителя было включено радио, и они с Сильвестре пустились спорить, кого это передают (играли классическую музыку), Гайдна или Генделя. Водитель слушал-слушал, а потом и говорит:

— Друзья, это не Хайден и не Хендель. Это Мосар.

Выражение лица у Куэ, наверное, было такое же, как сейчас.

— А вы откуда знаете? — спросил он у водителя.

— Дак ведущий сказал.

Арсенио Куэ, конечно, сразу не успокоился.

— А вас разве такая музыка интересует, вы же шофер?

Но и шофер за словом в карман не полез.

— А вас разве интересует, вы же багаж?

Куэ не знал, что я эту историю узнал намного раньше, чем познакомился с ним, тогда уже знаменитостью. А Сильвестре знал. Он-то мне ее и рассказал давным-давно и теперь, наверное, тоже вспоминал, катался со смеху, валясь под тяжестью двойной пьянки — духовной и телесной. Но Куэ достойно вышел из положения. Он же все-таки актер. Он закосил под своего в доску парня.

— Бля, mon vieux, ты меня уделал по музыке. Это я с пьяных глаз, старик.

— Крытунут, — одобрил Сильвестре, имея в виду «ну ты крут». Алкоголь превращал его в истинного ученика Бустрофедона, вместо разговора из него лился скороговор.

Куэ смотрел на меня как-то странно, будто прицеливался. Он обратился к своему партнеру Пара эстрадных комиков. Что за жалкая философия.

— Сильвестре, ставлю свою зарплату против сгоревшей спички, я знаю, что наш Винсент хочет у меня спросить.

Я подпрыгнул. Не из-за Винсента, это он мог случайно услышать.

— Спорнем, я знаю, что ты хочешь знать?