На следующий день, в воскресенье утром, мы спровадили Рэймонда до отъезда. Паром уходил в два часа. Мы решили прогуляться по старому городу, осмотреться слегка и подкупить сувениров, по желанию миссис Кэмпбелл. Набрали всего в работающем без выходных туристическом магазинчике у испанской крепости, напоминающей гнилой зуб. Нагрузившись пакетами, решили сесть в старом кафе и чего-нибудь выпить. Кругом было очень тихо, и мне эта старинная, степенная воскресная атмосфера в историческом центре города пришлась по душе. Мы просидели там около часа, расплатились и вышли. В двух кварталах я вспомнил, что оставил трость в кафе, и вернулся. Вроде никто ее не видел, что неудивительно: такое случается на каждом шагу. Скиснув, я вышел на улицу, слишком подавленный для такой незначительной потери. Каково же было мое радостное удивление, когда, завернув на узкую улочку по дороге к стоянке такси, я увидел старика с моей тростью. Вблизи он оказался не стариком, а мужчиной неопределенного возраста, законсервировавшийся монголоидный кретин. Не представлялось возможным изъясниться с ним ни на английском, ни на относительном испанском миссис Кэмпбелл. Он ничего не понимал и вцепился в трость.
Я побоялся просто схватить трость и потянуть за один конец из-за возможного слэпстика, так как попрошайка — а это именно был профессиональный попрошайка, каких полно в таких странах — был дюжий. Я попытался знаками дать понять, что трость моя, но он в ответ лишь издавал какие-то странные звуки горлом. На минуту мне вспомнились туземные музыканты и их гортанное пение. Миссис Кэмпбелл предложила перекупить трость, но я воспротивился. «Дорогая, — сказал я, одновременно закрывая нищему пути отступления собственным телом, — это дело принципа: трость принадлежит мне». Еще чего: чтобы он преспокойненько улизнул только потому, что он дефективный; а о покупке вообще речи быть не могло — это значило бы под даться вымогательству. «Я не из тех, кого можно шантажировать», — сказал я миссис Кэмпбелл, соскакивая с тротуара на мостовую вслед за нищим, который чуть было не сбежал на другую сторону улицы. «Я знаю, honey», — ответила она.
Вскоре вокруг нас собралась небольшая толпа местных, и я занервничал: не хотелось пасть жертвой линчевания, уж очень смахивало, будто иностранец придирается к беззащитному туземцу. Народ, однако, вел себя вполне прилично, учитывая обстоятельства. Миссис Кэмпбелл, как смогла, объяснила ситуацию, и даже нашелся кто-то, кто говорил по-нашему, правда, на довольно примитивном английском, и вызвался быть посредником. Он попытался наладить контакт с этим идиотом, но все без толку. Тот лишь прижимал к груди трость и знаками и мычанием показывал, что она — его. Народ, как это обычно бывает, становился то на мою сторону, то на сторону нищего. Моя супруга все пыталась разъяснить. «Это вопрос принципа, — сказала она на каком-то подобии испанского. — Мистер Кэмпбелл — законный владелец трости. Он купил ее вчера, сегодня утром забыл в кафе, а этот сеньор, — и указала пальцем на малахольного, — ее присвоил, но она ему не принадлежит, нет, друзья». Толпа перешла на нашу сторону.
