Нашу историю я рассказывать не стану. У любви она всегда одна, всегда одинаковая. Я встретил и полюбил ее. Вот и все. И прожил год, кутаясь в ее нежность, в ее объятия и ласку, в ее взгляд, в ее платья и слова, очарованный, связанный, плененный всем, что от нее исходило, и так всеохватно, что я больше уже не понимал, ночь или день стоит на дворе, умер я или жив, на бренной земле или в мире ином.
И вот она умерла. Как это случилось? Не знаю, уже и не упомню.
Одним дождливым вечером она вернулась домой промокшей и на следующий день уже кашляла. Кашель продолжался примерно неделю, она слегла.
Что произошло? Уже и не упомню.
Приходили врачи, что-то выписывали, уходили. Приносили лекарства; была одна женщина, которая следила за тем, чтобы она их пила. Руки ее были сухи, лоб был влажным, горячечным, глаза блестели, взгляд был грустен. Я разговаривал с ней, и она мне отвечала. Что мы друг другу тогда говорили? Я уже и не упомню. Я все позабыл, все, все! Она умерла, и в памяти навсегда запечатлелся ее короткий вздох, этот ее короткий вздох, такой слабый, последний. Сиделка сказала: «Ах!» Я понял, понял!
Больше ничего я не запомнил. Ничего.
Пригласил священника, который произнес то самое слово: «Ваша любовница». Мне показалось, что он меня оскорбил. Никто не имел права знать об этом, ведь она была мертва. Я прогнал его. Пришел другой, он был очень добр и деликатен. Я заплакал, когда он со мной о ней заговорил.
Мне задавали множество вопросов о похоронах. Уже не помню каких. Однако прекрасно помню гроб, удары молотка, которым его заколотили. Боже мой!
Ее закопали! Закопали! Ее! В этой яме! Пришло несколько человек, какие-то подруги. Я сбежал. Буквально. Долго шагал по незнакомым улицам. Потом вернулся домой. И на следующий день уехал.
Вчера я вернулся в Париж.
Когда я вновь увидел свою комнату, нашу комнату, нашу постель, нашу мебель, – весь этот дом, в котором осталось все, что остается от жизни человеческого существа после смерти, – меня снова охватило такое сильное горе, что я чуть не открыл окно и не выбросился из него.
Не в состоянии более оставаться в окружении этих вещей, этих стен, в которых она была заточена и нашла последнее пристанище и которые еще, вероятно, хранили внутри своих невидимых глазу трещин тысячи ее атомов, частички ее плоти и ее дыхания, я взял шляпу и решил спасаться бегством. Уже у двери я внезапно обратил внимание на большое зеркало в прихожей: это она повесила его тут, чтобы каждый день, выходя из дому, видеть себя в полный рост, от ботинок до прически, убедиться, что наряд ей к лицу, хорошо сидит и мил.
Я остановился прямо перед этим зеркалом, которое часто отражало ее. Так часто, так часто, что оно должно было сохранить и ее образ.
Я стоял там, трепеща, вглядываясь зеркало, зеркало плоское, глубокое, пустое, но которое когда-то заключало в себе всю ее сущность, безгранично владело ею, как и я, как и мой страстный взгляд. Мне показалось, что я начинаю любить это зеркало – я прикоснулся к нему – оно было холодным! О! Воспоминания! Воспоминания! Зеркало, причиняющее боль, обжигающее, живое, ужасное, заставляющее так мучиться! Счастливы те, чье сердце, как зеркало, в котором лишь отражаются и исчезают образы, забывает все, что прожило, все, что познало, все, что видело, к чему привязывалось и что любило! Я так страдаю!
Я вышел из дома и, против собственной воли, сам того не осознавая, не желая того, отправился на кладбище. Я нашел ее простенькую могилу, мраморный крест, на котором были начертаны следующие слова: «Она любила, была любима и умерла».
Она лежала тут, под землей, обреченная на гниение! Какой кошмар! Я рыдал, уткнувшись лбом в землю.
Так я лежал долго, очень долго. Очнувшись, я обнаружил, что стало вечереть. И тогда мной овладело странное желание, безумное желание любовника, потерявшего всякую надежду. Мне захотелось провести ночь с ней рядом, последнюю ночь, оплакивая ее. Но меня заметят, меня прогонят. Как же быть? Я задумал хитрость. Поднялся с земли и принялся бродить по этому городу исчезнувших душ. Ходил и ходил. Как же мал этот городок по сравнению с тем, в котором живут по-настоящему! При этом умерших намного больше, чем живых. Нам нужны высокие дома, улицы, столько места – всем четырем поколениям, которые существуют одновременно, пьют воду из источников, вино из виноградников и едят хлеб с полей.
А для всех поколений мертвых, для всех возрастов человечества, жившего до нас, нет почти ничего, почти ничего, кроме кусочка земли! Земля их забирает, и забвение стирает их след. Прощайте!
В конце кладбища я вдруг заметил заброшенные могилы – где прах мертвецов из прошлого в конце концов смешивается с землей, а над ними гниют кресты, и куда подхоронят новых покойников. На кладбище этом полно дикорастущих роз, мощных черных кипарисов: печальный и великолепный сад, питаемый плотью человеческой.
Я был один, совершенно один. Я укрылся в листве зеленевшего дерева. Целиком спрятался в его густых темных ветвях.
И стал ждать, вцепившись в ствол, словно жертва кораблекрушения, хватающаяся за обломок судна.
