Когда наступила непроглядная ночь, я покинул свое укрытие и осторожно пошел, медленно, на цыпочках, по этой земле, полной мертвецов.
Так я блуждал долго, очень долго. Я не мог ее найти. Я шел, вытянув руки, с открытыми глазами, натыкаясь на надгробия руками, ногами, коленями, грудью и даже головой, но так и не мог ее отыскать. Я шел на ощупь, словно слепец, что прокладывает себе дорогу, я ощупывал камни, кресты, железные оградки, стеклянные венцы, увядшие цветочные венки! Я читал имена с помощью пальцев, прикасаясь к буквам. Ну и ночь! Ну и ночь! Я не мог ее найти!
Где же луна? Ну и ночь! Я был охвачен страхом, безумным страхом, продвигаясь вперед по узким тропинкам, лавируя между рядами могил. Могилы! Могилы! Могилы! Одни могилы! Справа, слева, передо мной, вокруг меня, везде одни могилы! Я присел на одну из них, потому что больше был не в силах шагать, так подгибались колени. Я слышал, как стучит мое сердце! И слышал еще нечто другое! Что же? Невнятные, невыразимые звуки!
Рождались ли они в моем обезумевшем от непроницаемой темноты разуме или шли из-под земли, таинственной земли, засеянной трупами людей? Я постоянно озирался!
Сколько времени я тут пробыл? Не знаю. Меня парализовал ужас, меня трясло от страха, я был готов взвыть, я был готов умереть.
И вдруг мне показалось, что мраморная плита, на которой я сидел, шевелится. Она точно шевелилась, как будто ее приподнимали. Подскочив, я бросился на соседнюю могилу и увидел, да, я увидел, как плита, с которой я только что слез, начала подниматься и появился мертвец, оголенный скелет, что выталкивал камень согнутой спиной. Я видел это собственными глазами, я все очень хорошо различал, несмотря на глубокую ночь. Мне удалось разобрать надпись на кресте:
«Здесь покоится Жак Оливан, скончавшийся в возрасте пятидесяти одного года. Он любил родных, был честным и добрым человеком и почил с миром».
Мертвец тоже был занят чтением надписи на собственной могиле. Затем он подобрал с дорожки камень, небольшой острый камушек, и принялся усердно царапать им эту надпись. Он постепенно стер ее подчистую, осмотрел пустыми глазами место, где до этого была гравировка, и кончиком кости, которая когда-то была указательным пальцем, вывел светящимися буквами, похожими на линии, которые чертят на стенах спичкой:
«Здесь покоится Жак Оливан, скончавшийся в возрасте пятидесяти одного года. Своим жестоким обращением он приблизил смерть отца, возжелав наследства его, мучил жену, изводил детей, обманывал соседей, воровал, когда мог, и умер в несчастии».
Закончив писать, мертвец застыл и принялся созерцать свое творение. И тут я обнаружил, оглядевшись вокруг, что все могилы были открыты, что все трупы вылезли наружу, что все они, словно желая восстановить справедливость, стерли лживые слова, которые по желанию родственников выгравировали на надгробиях.
Я видел, что все они были мучителями собственной родни, полными ненависти, бесчестными, лицемерными, лживыми, вероломными, клеветниками, завистниками, что они воровали, обманывали, совершали всяческие постыдные поступки, гнусные вещи, все эти примерные отцы, верные супруги, преданные сыновья, целомудренные дочери, честные торговцы, все эти мужчины и женщины с якобы безупречной репутацией.
Стоя на пороге своих вечных пристанищ, все они одновременно занимались начертанием жестокой, ужасной и истинной правды, которую никто на земле не знает или делает вид, что не ведает.
Я подумал, что и она тоже, вероятно, написала правду на своей могиле. И вот уже я без страха бежал вдоль приоткрытых гробов, окруженный трупами, окруженный скелетами, – к ней, в уверенности, что вскоре найду ее.
Я узнал ее издалека, даже не видя ее лица, скрытого саваном.
И на мраморном кресте, где до этого было начертано: «Она любила, была любима и умерла», я прочел:
«Однажды она вышла из дома, чтобы изменить своему любовнику, простудилась под дождем и умерла».
Кажется, на рассвете меня, не подающего признаков жизни, подобрали около одной из могил.
