— Я помню, как отец собирался здесь вечерами то ли с друзьями, то ли с коллегами по работе, — сказал Максим, обернувшись и заметив, каким восхищённо-изумлённым взглядом я окидывала помещение. — Мы с Тёмой специально выходили на улицу, чтобы через стекло подглядывать за тем, как они сидят вокруг огня, курят сигары и пьют что-то из красивых пузатых стаканов со льдом. По цвету мы решили, что это чай, и потом пытались пить его так же. Нам казалось, что это выглядело так круто. По-взрослому.
— Твой отец бизнесмен?
— Он большой начальник в налоговой. Так что скорее олигарх, — усмехнулся он, а потом ещё раз окинул меня пристальным взглядом с ног до головы и покачал головой: — А ну-ка марш за сапогами и курткой!
— И где моё «доброе утро»? — недовольно буркнула я, стараясь как можно незаметнее переминаться с ноги на ногу, потому что выложенный плиткой пол действительно был ледяным, а ещё покрытым слоем пыли, на которой отчётливо остались видны следы от его кроссовок.
— Добрый день, вредина. А теперь марш одеваться!
— А ты не знаешь, где мой телефон?
— У меня, — он достал его из заднего кармана джинс и протянул мне с извиняющееся улыбкой на губах. — Я подумал, будет надёжнее взять его с собой, чтобы не пропустить входящие звонки и сразу разбудить тебя.
Удивительно, но родители действительно ещё не успели ни позвонить, ни отправить мне с десяток сообщений с расспросами про новогоднюю ночь. Удивительно вдвойне, учитывая то, что на часах было почти четыре часа дня.
Быстро утеплившись, я решила попытать счастья в номинации «Дочь, за которую не стыдно» и первая написала маме короткий и очень урезанный отчёт о празднике, даже не соврав о том, что просто допоздна смотрела фильм, лишь утаив, где и с кем это делала. Пришлось снова отгонять от себя противно-назойливый голос совести, беспрестанно возмущавшейся тому, как я поступала с родителями, что в гостях у Максима спала как сурок, и — вишенка на шикарный торт общего самобичевания — что сделала вчера вечером.
Сомнения снова окружали меня сворой взбесившихся псов, которые лязгали еле сдерживающими их силу цепями, предупреждающе разевали огромные пасти с кривыми острыми зубами и закапывали пол обильной жидкой слюной. Наваливались все вместе и разом: так никуда и не исчезнувший страх показаться ветреной и доступной, сдержанный, почти холодный приём после моего появления на веранде и противное ощущение того, что я разочаровала его.
И его тоже.
Сколько себя помню, мне всегда приходилось жить с грузом ответственности за надежды, которые возлагали на меня родители, учителя, брат и даже я сама. И из раза в раз, как бы ни старалась, я не оправдывала чужих ожиданий.
Иванов сортировал коробки, которыми была завалена большая часть веранды, составлял их аккуратными рядами около выхода на задний двор, используя одному ему понятную схему, ведь с виду все они выглядели идентично друг другу. Около диванов валялись огромные чёрные мешки — кажется, примерно такие используют для мусора или чтобы прятать трупы в голливудских фильмах, — наполненные чем-то мягким и завязанные сверху на небрежный, наполовину расслабившийся узел.
— Что необходимо делать? — наигранно бодрым голосом спросила я, приблизившись к мешкам и из любопытства потыкав в один из них пальцем, пока он как-то очень обидно продолжал игнорировать моё присутствие.
— Твоя задача сидеть вот здесь, — его ладони легли на плечи, слегка надавили на них, вынудив меня опуститься на стоящий позади диванчик, а потом упёрлись в спинку, по бокам от моего лица. — И рассказывать мне что-нибудь интересное.
Горячее дыхание коснулось моей щеки, а следом за ним прижались к румяной коже его губы, в несколько быстрых и нежных поцелуев добравшиеся наконец до рта, податливо приоткрывшегося в тот момент, когда он только угрожающе-возбуждающе навис надо мной. Костяшки холодных пальцев мазнули по шее лёгким поглаживающим движением, от которого в моём животе нервно встрепенулись бабочки, охотно расправляя свои крылья.
И тогда я поняла, как сильно боюсь всё это потерять. Остаться без поцелуев, в которых тонула брошенным в воду камнем, забывала обо всём на свете и полностью отдавалась в его власть, с одинаковым восторгом встречая и трогательную нежность, и страстную напористость. Лишиться прикосновений, под которыми тело раскрывалось, распускалось пушистыми яркими лепестками, стремящимися к своему личному солнцу, и той трепетной ласки, что делала меня по-настоящему счастливой.
Чувства к нему так стремительно прорастали внутрь моего сердца, заполняли в нём каждую клеточку, что выдрать их становилось просто невозможно. Слишком больно. Смертельно.
— Я хочу делать что-нибудь по-настоящему полезное, — решительно заявила я, как только он оторвался от моих губ и направился обратно к коробкам.
