— Никак я на него не смотрю.
— Ещё как смотришь, мы все видели.
— Может быть, как на человека, обращающегося ко мне исключительно «дура» или «идиотка»? — я пожала плечами, упрямо делая вид, что не понимаю намёков. Что же, судя по услышанному недавно, актриса из меня выйдет крайне паршивая, ведь мне и правда казалось, будто у меня выходит убивать Иванова взглядом совсем незаметно для других.
— Вы же вроде заключили перемирие?
— Ну да, вроде, — ещё раз пожала плечами я, явно начиная бесить Натку своим наигранным равнодушием к разговору, псевдозаинтересованностью первым наспех выбранным фильмом и при этом всё той же глупой улыбкой на губах, так насторожившей родителей.
— Так, Полина Александровна, милочка, не морочьте мне голову! Я год слушала про то, как глаза Романова напоминают тебе заварку, стоило ему пройти мимо твоей парты, а теперь, сбежав ото всех и искупавшись в грязи с другим парнем, тебе совсем нечего рассказать?
— Не заварку, а крепкий чай, способный согреть продрогшее девичье сердце, — мне пришлось исправить настолько возмутительную неточность с её стороны и в наказание за это тут же получить по голове собственной подушкой. Если бы кто-нибудь записывал, какой возвышенно-пафосный бред я порой несла про Диму, чей образ в моей фантазии приобрёл постоянный ореол святости, то можно было собрать эпитетов на небольшой юмористический сборник. Теперь воспоминания о «льющейся из шоколадных глаз неописуемой сладости» вызывали у меня лишь чувство стыда и неловкости перед двумя постоянными слушательницами подобных тошнотных излияний, хотя Романов до сих пор оставался для меня идеальным. А уж после общения с его хамоватым, наглым и бесстыжим сверстником Ивановым — и подавно.
— Короче, Поля, я дала ему твой номер телефона. Максиму. Он сказал, что это срочно и важно, и я поверила. И мне очень хотелось бы узнать, какого чёрта между вами происходит.
На спине и лбу выступила испарина, но я даже не отвела взгляд от экрана, на котором группа пьяных друзей металась по отелю в поисках пропавшего куда-то чемодана. Мои мысли метались сейчас в аналогичной панике, пытаясь наспех сгенерировать хоть одно нормальное объяснение всему происходящему, и в череде мелькающих до смешного абсурдных идей почему-то не находилось места самой простой и беспроигрышной: сказать правду.
«И кто же теперь двуличная скотина?» — слащаво пропел мой внутренний голос с еле уловимой издевательской интонацией Иванова.
— А, да, это по поводу… физрука, — в последнюю секунду успела сообразить я, влажными от волнения ладонями вцепившись в штанины пижамных штанов. — Нас на поле нашёл Евгений Валерьевич. Иванов просил, чтобы я не распространялась о том, что он отпустил нас просто так, чтобы у того не было потом проблем.
— А что вы делали на поле?
— Играли в футбол, — Наташка снова ударила меня по голове подушкой, злобно зарычав, и было даже немного забавно наблюдать столько негодования именно после произнесённой правды. — Ай! Да мы действительно просто играли! Как обычно сцепились, слово за слово, а потом решили сыграть на спор, но не успели из-за появления физрука. Вот и вся история. Надеюсь, на этом мы оставим обсуждение Иванова?
— Окей, — подумав с минуту, согласно кивнула она, по-видимому, проанализировав мой краткий пересказ и посчитав его довольно убедительным, и, уже когда я решила, что наш разговор наконец-то закончен и мне нет необходимости больше врать, испытывая при этом дикое к самой себе отвращение, Колесова внезапно тихо, очень смущённо добавила: — Ты не злись так из-за всего этого. Он правда… не такой плохой, как может показаться.
Я опешила и тут же обернулась, удивлённо уставившись на неё, однако Ната заинтересованно следила за происходящим в фильме и выглядела спокойной, словно последние неожиданные слова принадлежали вовсе не ей, а лишь моему чрезмерно разыгравшемуся воображению.
«Вот скоро и посмотрим, какой он», — промелькнуло в мыслях, но отвечать что-то подруге не захотелось. Не знаю, почему, но отныне во мне поселилась уверенность, что в нашем некогда крепком «тройственном союзе» врала не только я.
***
События следующих нескольких учебных дней заставили меня всерьёз допустить мысль о том, что Наташа могла оказаться права: Иванов действительно был не настолько плохим, как я привыкла о нём думать. Наше перемирие вступило в силу с понедельника, и с тех пор мы пытались как-то наладить общение друг с другом, дабы во всей красе продемонстрировать друзьям чудеса отличных (ну ладно, куда уж там, хотя бы приемлемых) отношений между нами. Только вот я испытывала к нему смесь страха и смущения, мешавших всем попыткам адекватного взаимодействия и тормозивших все мыслительные процессы почти до нуля, из-за чего неизменно впадала в состояние прострации в его присутствии. Впрочем, он тоже мялся и будто жеманничал, вступая со мной в диалог, то ли чувствуя себя неуверенно, то ли таким образом показывая, насколько ему неприятно моё общество.
