— Не знаю, — вряд ли ему удалось расслышать хоть что-то из моего тихого, сдавленного бормотания, но может, оно и к лучшему. Мне совсем не хотелось обсуждать с ним своё недавнее унижение, пока не успел пройти первый шок, следом за которым всегда шёл этап жалости к себе, сопровождавшийся крокодильими слезами. Если я ещё раз расплачусь при Иванове, то скорее уеду жить в другой город, чем осмелюсь снова с ним встретиться.
— Знаешь, Полина, — внезапно он снова заговорил, явно пытаясь максимально смягчить свой резкий, бескомпромиссный тон. Получалось не очень, но я была благодарна ему хотя бы за старания. — Ты удивишься, но многих неприятных разговоров можно избежать одним лишь вовремя произнесённым «иди нахер».
Он усмехнулся, исподтишка бросая в мою сторону насмешливые взгляды и наверняка надеясь, что рано или поздно мне надоест разыгрывать заинтересованность стенами, окрашенными в приглушённо-зелёный цвет. Я и сама понимала, как нелепо выгляжу, избегая просто взгляда на него, демонстрируя поведение маленькой капризной девочки, но сейчас любой зрительный контакт с ним окончательно бы лишил меня дара речи и способности соображать хотя бы на уровне пятилетки.
И когда я уже сделала глубокий вдох и подняла голову, собираясь с силами, чтобы произнести то, что давно следовало ему сказать, Максим заметил мой порыв и с какой-то болезненной язвительностью тут же перебил:
— Дай-ка угадаю, эти волшебные два слова ты сейчас скажешь именно мне?
— Спасибо тебе, — выдохнула я, проигнорировав выдвинутое им предположение, потому что очень отчётливо понимала: если не скажу сразу, уже никогда не найду достаточно смелости вернуться к той ужасной сцене с Мариной и поблагодарить его и за заступничество, и за отсутсвие шуток, связанных с её оскорблениями. Видя, как он ведёт себя сейчас, искренне злится и переживает, словно именно его недавно выставили посмешищем, я даже подумать не могла, чтобы когда-нибудь в будущем ему хватило наглости припомнить об этом с целью меня задеть.
Я вообще не смогла бы вспомнить, когда он в последний раз осознанно пытался уколоть меня побольнее, с удовольствием садиста давя на самые уязвимые и чувствительные точки. Может быть, в тот вечер, когда отмечали Хэллоуин? Но и тогда он скорее просто сорвался, сгоряча наговорив лишнего. Наши взаимные придирки всё остальное время больше напоминали не настоящую вражду, они были неуловимо похожи на обычные шутки, постоянно проскакивающие в общении между двумя… друзьями. Как бы я ни хотела отрицать что-то подобное, но его извинения, непринуждённая переписка между нами, даже та незначительная мельчайшая деталь, что он остался подождать меня, а теперь пытался в своеобразной манере поддержать, — все факты бесспорно указывали на зарождение чего-то нового, выходящего за пределы привычной нам ненависти.
Невозможно поверить, что мы могли подружиться. Но если не дружбой, то чем ещё это могло бы быть?
— Ну… слова действительно оказалось два, — Иванов попытался отшутиться, на этот раз сам отводя взгляд и выглядя очень сконфуженным, и, как обычно в моменты растерянности или смущения, принялся взъерошивать волосы на затылке. К своему ужасу, я находила подобный жест невероятно умилительным и, пожалуй, приземлённым, ведь именно тогда с него резко сваливалась раздражающая маска напускной самоуверенности. — Вынужден признать, угадываю я так себе.
— Да, это точно не твоё, — согласно кивнула я, желая вложить в эту фразу привычный для наших разговоров сарказм, что категорически не получалось. Вместо этого на губах появилась неуверенная и смущённая улыбка, отлично вписывающаяся в общую атмосферу создавшейся неловкости, от которой мы почему-то совсем не стремились избавиться.
Максим спокойно прошёл вслед за мной мимо двери, ведущей в нужный ему кабинет, остановился в нескольких шагах от входа в наш гуманитарный класс и не спешил уходить, чем немало меня озадачил. Заметив отразившееся на моём лице недоумение, он то ли ухмыльнулся, то ли слегка улыбнулся, а в глазах появился лукавый прищур, снова придавший ему неуловимое сходство с хитрым и наглым дворовым котом.
Где-то в глубинах разума раздался громкий щелчок и вовсю завыла сирена, предупреждающая о надвигающейся опасности. У меня было несколько секунд, чтобы наспех попрощаться и уйти, но эту возможность я вполне осознанно упустила, не сдвинувшись с места.
— Надо бы убедиться… — промурлыкал он, сделав один шаг ближе ко мне, а потом слегка наклонился и прижался губами к моему лбу. В моём представлении, именно так должна ощущаться клиническая смерть: ни одного хоть самого слабого удара в груди, никакой привычной пульсации в висках, всегда возникавшей в моменты особенного эмоционального напряжения; лёгкие словно склеились, стало резко не хватать воздуха, а кончики пальцев онемели, только чудом не отпустив листы.
