Не стоит! Мне в ночь идти. И вообще… — Николай замялся. — Я пришел передать, что Любовь Ивановна задерживается.
— Опять с Цыганкой что-то стряслось? А что ты не посидишь? Жалко! Я давно хочу с тобой выпить и поговорить.
Николай покраснел: «Ну, что ж! Так даже лучше — честней». И вслух сказал:
— Давай поговорим.
— Ты садись. Вон табуретка. Понимаешь, я тогда увидел тебя в автобусе, обалдел…
«При чем здесь автобус? Что-то не то он говорит».
— Все хочу сказать тебе. Друг у меня на фронте был. Потом в Австрии его… из-за угла, гады! Красивый он был! Так ты на него похож, что даже страшно. Бывает же так! Ну просто копия: ростом такой же высокий, и волосы светлые, и глаза голубые, открытые. Я, как тебя увижу — его вспоминаю. А какой был человек! Больше мне такого друга не иметь…
Он смотрел в упор, словно видел перед собой погибшего друга. Николаю стало не по себе. Выручил кот Василь Иваныч: он стал рвать когтями широкий кружевной подзор.
— Отставить! — гаркнул Роман и замахнулся на кота.
В дверь заглянули.
— Лисий Нос, можно к тебе? — Вошла Ирина.
«Вот же человек! Зачем было меня посылать, раз сама собиралась идти?» — удивился Артемьев.
Ирина, как всегда, начала тараторить, не переступив порога.
— Ромочка, что я сейчас узнала! Дежурю и слышу — прораб, тот самый Ленька, звонит коменданту: «Пойду сегодня к бульдозеристам поздравить героев». А я вмешалась: «Бесполезные ваши хлопоты! Любочка ночует в своем коровнике». — «Тем лучше», — отвечает. — Она многозначительно хихикнула и посмотрела сначала на Николая, потом на Романа. — Не иначе опять серенаду пойдет петь твоей супруге.
Роман спокойно сидел на постели, почесывал у Василь Иваныча за ухом.
— Видишь, Васька, с какими докладами к нам ходят? А что ты сама посоветуешь мне сделать?
— Сходи. Гитару послушаешь.
— Отставить! — Глаза у Лисьего Носа засмеялись. — Не любим мы такую музыку!
— А букетики? — Она опять взглянула на Николая.
— Вы, Ирина, почему не на работе? — резко спросил Николай. — Меня сюда послали и сами пришли…
— Меня подменили. Только вижу — помешала вам. Что это вы о моей работе забеспокоились?
— Ну, а меня подменять некому. Пойду. Может, и вы со мной?
— Пожалуй, — неохотно поднялась Ирина.
— Счастливо оставаться, Роман.
Хорошо в тайге. Николай шел распадком, заросшим лиственницей и стлаником, темными кустами ольхи и пахучим тополем. Лесной запах был особенно терпким после недавнего дождя. У обнаженного корня кедрача суетились сотни муравьев. Наверное, паводок принес беду и в их подземные жилища. Белка деловито прыгнула с сучка на сучок. У каждого свои заботы. Вот и у него не все ладно. Люба… Привязался к женщине, да еще к замужней. Что делать? Вон там, вдали, туман над низиной. Попробуй, поймай его! Молодой месяц на светлом июльском небо. Достань его!
Где-то, теперь уже совсем близко, шумит экскаватор. Машина стоит на краю глубокого разреза и кажется жирафой на водопое. Вот поднимается голова на длинной шее, несколько раз раскачивается, потом взмах — и голова высоко заносится над чернеющей грядой отвала.
Лесной дух вытеснен здесь запахом угля и свежевзрытой земли.
Через десять минут Николай садится за рычаги. Здесь уже ни о чем не думается, кроме работы, кроме того, чтобы полней зачерпнуть ковш, быстрей поднять, дальше отбросить эту груду глины и торфа. Поворот… еще поворот…
Управлять машиной было сегодня особенно тяжело. Николай изо всех сил тянул на себя рычаг, упираясь в переднюю стенку кабины. Вязкий грунт не поддавался. Но и этого было мало! Еще беда. Лопнул трос. Они с Винтиком, связывая его, ободрали до крови руки. Потом полетели зубья ковша. Никогда еще у Артемьева не было такой трудной смены. Зубья надо наваривать. Дело затяжное!
Они всей бригадой пошли в поселок. Ребята направились к общежитию, а Николай свернул к домику механика. Лавлинский еще не спал. Рассматривал какие-то эскизы.
— Видишь, армянские ребусы всю ночь разгадываю, — пожаловался он машинисту. — У добрых людей чертежи, а у нас, изволите ли видеть, ребусы! Ну, а у тебя что случилось?
Николай стал рассказывать об аварии, о валуне, на который он напоролся. При этом не меньше пяти раз повторил, что в аварии виноват он, один он! И ведь до выполнения месячного плана оставалось всего ничего…
Иван Федорович слушал, сочувственно кивал головой. Потом сказал, что сварку раньше утра никто не сделает.
— Ты знаешь, приятель, когда была первая авария на земле? Когда обезьяна взяла палку и стала сбивать орехи. А палка сломалась. Дело было ночью… И что ты думаешь, обезьяна сделала? Пошла спать… И не стала никого будить!
Николай тяжко вздохнул и пошел к двери.
Лавлинский тоже встал, потянулся и зевнул:
— Пожалуй, пошли вместе. Попробую поднять сварщика. Байка моя про обезьян была, а мы-то ведь люди, да еще горняки… Нам в страду каждый час дорог. Только тебе я совет дам: в грудь кулаком зря себя не стучи… Иди пока к себе.