Там, конечно, о ней забыли. Все внимание гостям. Пьют чай с материковским вареньем. Лида шмыгнула в чулан, пихнула кулаком Юрку, так, на всякий случай, уселась на сундук и стала издали рассматривать гостью. Ничего хорошего в ней нету. Нос острый, мордочка, как у белки. Волосы желтые, ну точь-в-точь, как свет у керосиновой лампы, падают на плечи, как палки, прямые.
— Юрка, а почему она косы не заплетает?
— Дура. Мода такая. Под ведьму называется. Кино было — «Колдунья».
— Я не видела.
— Ты до шестнадцати… Тебя б не пустили. Я со взрослыми пролез.
Да, ей еще нет шестнадцати. А этой, большой Лиде, наверно, все двадцать. Счастливая! А Василий Григорьевич все такой же, худой, длинный, как журавель, и пуговица оторвана. Только с глазами у него что-то сделалось. В них какие-то светлые точки. Может, у всех так? От лампы. Нет. У Юрки нету. И у шофера нету. А у Колдуньи есть. И у Василия Григорьевича. Он все только на нее смотрит. Рассказывает всем, а смотрит на нее.
Лидочка прислушалась к разговору:
— Лида еще учится. Студентка. Я ее на рудник на практику привез. В районе три дня машины ждали. Везде ходили вместе. Начальник управления меня спрашивает: «Ты женился?» И с чего он взял? Оказывается, видел, как я Лидочку через лужу переносил. Будешь, говорю, переносить, когда у нас воды по колено, а она в туфельках. Черт его знает, посылают на практику, на Колыму, а не могут объяснить людям, как надо одеться. Мы с ней в районе все магазины обежали. Нет нигде резиновых сапог.
— Я вроде видел женские, у нас в ларьке, — сказал Лидин отец.
— Ага. И я видел женские. А ей-то надо тридцать третий номер. Детский сад!
— Лида! — Это мать позвала. — Там где-то есть твои прошлогодние сапожки. Найди их и отдай тете.
Ну, что ж, не жалко! Нашла, обтерла сапоги тряпочкой и отдала.
— Спасибо, деточка!
Она стала совать шоколадную конфетку «Ромашка». Лидочка не взяла: не нужны ее конфеты.
Пошла в свой уголок, постелила постель. Ждать нечего! Сказку никто ей теперь не расскажет. Ну и пусть! Подумаешь, через лужи переносил…
Она незаметно заснула.
А на утро:
Григорьевич будил ее! Пел ту же песенку, как всегда! Лидочка вскочила. Может, нет никакой Колдуньи? Приснилось ей? Нет, не приснилось. Большая Лида сидит за столом и смотрит издали на Григорьевича так же, как вчера. Она лепила пельмени, помогала матери. Рассказывала, как поступала в институт.
Вошел отец. Молча бросил молоток и гвоздодер. Видно, возился с ящиками.
— Что ты, мать, усадила гостью тесто лепить? Пусть тайгу посмотрит. Сходи-ка лучше, девушка, по бруснику. У нас все сопки ягодой усыпаны. Приедешь к себе в Ленинград — расскажешь.
Она просто заворожила всех! И отца и мать. А Юрка, уж на что жадина, отдал ей свою лучшую удочку. Бурко берет у нее из рук сахар и норовит в лицо лизнуть.
Два дня Григорьевич с Лидой ходили в тайгу за брусникой. Звали и Лидочку с собой, но таким хитреньким голоском, что сразу понятно — не хотят, чтоб шла. А ей и не надо. Пусть уж Колдунья гуляет с ним… в прошлогодних Лидочкиных сапогах!
Тракторы с рудника не приходили. Голубые ленты на дороге потемнели и расползлись. Машины тоже не приходили. Два дня над перевалкой, над горами и лесами, дугой летели гуси. На третий день по небу дошли тучи высокие и серые, как пепел. Они быстро сыпали серебристый, крупный, какой-то не настоящий снег. Поднялся ветер, и голые лиственницы закачали вершинами.
Колдунья весь день просидела у окна, опершись на острые локотки. Василий Григорьевич ходил на рацию. Вечером собрались у стола. Мать громыхнула вязанкой дров.
— Теперь занепогодило!
Практикантка тихо сказала:
— Бедные птицы! Слишком рано прилетели на Север.
— А может быть, слишком поздно? — Григорьевич сказал это задумчиво, будто самому себе. — Завтра в район пойду. Машин, видно, не дождусь.
— Зачем в район? — Мать поднялась от печки.
— В другое место работать направили.
— Чего ж сюда-то трясся?
— Вот — провожал. — Голос у него стал тихим. — Знать бы, что встречу землячку, ленинградку, может, тоже на руднике остался. Ничего наперед человек не знает! — И вдруг добавил: — Пойдем, землячка, прогуляемся?
— В этакую завируху? — ахнула мать.
Девушка ничего не сказала и как-то невесело, неохотно потянулась за своим пальтишком.
Под ветром дребезжало стекло. Лидочка представила, как идут они, большой и маленькая, держась за руки, по темным, пушистым ночным сугробам. Лиственницы скрипят: холодно, холодно…
— Мам, я лягу спать.
— Больно рано. Простыла небось?
Рано… И птицы прилетели рано… И лесу, говорят, бродит медведица, она тоже рано встала, поднялась из берлоги. Ей бы еще спать да спать. И совсем это не сугробы, а болото. Наверно, это Жихарка идет сейчас с Журавлем? Теперь долговязый не застрянет в трясине. А ее, Лидочку, не надо называть Жихаркой. Пусть они вдвоем найдут дорогу… Это, наверно, их сказка, а не Лидочкина…