Он потом расспросит обо всем Кэй. Она может говорить, не опасаясь, что утомит его.
– Пей.
И она выпила после него, из того же стакана.
– Видишь, Франсуа, все это далеко не блестяще выглядит, и ты совсем напрасно...
Напрасно что? Фраза была довольно туманная. И все же он ее понял...
– Видишь ли, теперь, когда я тебя узнала получше...
Совсем тихо, так, что он скорее угадал слова, чем услышал:
– Подвинься немного, не возражаешь?
И она скользнула к нему на кровать. Она была почти голой, а он в одежде, но они на это не обращали внимания, это не мешало их объятиям.
Она прошептала, почти прижав губы к его уху:
– Знаешь, здесь никогда ничего не было, клянусь.
Он не испытывал страсти, физического желания. Ему, наверное, пришлось бы вспомнить отдаленные времена, может, даже детство, чтобы вновь ощутить то сладостное и чистое состояние, в которое он сейчас погрузился.
Он ласкал ее, но не только тело, а как бы ее целиком. У него было впечатление, что он вбирает в себя всю Кэй и сам без остатка растворяется в ней.
Они долго лежали так, не двигаясь, не говоря ни слова, и всем своим существом тянулись друг к другу. В это время глаза их были полузакрыты, и каждый видел совсем рядом зрачки другого и читал в них невыразимый восторг.
Опять же в первый раз, он не проявил сегодня заботы о возможных последствиях их близости и увидел, как округлились ее зрачки и приоткрылись губы, почувствовал ее легкий вздох и услышал голос, который произнес:
– Спасибо.
Тела их теперь могли спокойно отдыхать. Им нечего было на этот раз опасаться того чувства легкой горечи, которое наступает обычно после страсти. Они могли спокойно лежать, не стесняясь и не стыдясь друг друга.
Сладостная истома заставляла их двигаться в замедленном темпе по комнате, залитой солнечным светом. Как будто солнце старалось специально для них.
– Ты куда, Франсуа?
– Пойду загляну в холодильник.
– Ты голоден?
– Нет.
Разве же он полчаса тому назад, а может и больше, не собирался пойти бросить взгляд в кухню? Она была цветастенькая, недавно покрытая эмалевой краской. В холодильнике оставался кусок холодного мяса, грейпфрут, лимон, несколько переспелых помидор и масло в плотной бумаге.
Он стал есть холодное мясо, беря его прямо руками, был похож на мальчишку, который грызет яблоко, украденное в чужом саду.
Не прерывая еды, пришел в ванную к Кэй. И она заметила:
– Ну вот видишь, ты же проголодался.
Но он упрямо отрицал это, не переставая и улыбаться, жевать.
– Нет.
Потом он расхохотался оттого, что она не может понять.
Через день он отправился на радио, чтобы принять участие в передаче, где играл довольно смешную роль француза. Гурвич на сей раз не жал ему руку, а держал себя как подобает режиссеру: строго по-хозяйски. Рукава его рубашки были засучены, рыжая шевелюра всклокочена. За ним бегала секретарша с блокнотом и стенографировала то, что он говорил.
– Ну что я вам скажу, старина! Обзаведитесь хотя бы телефоном и оставьте ваш номер в моем секретариате. Трудно даже вообразить, что еще существуют в НьюЙорке люди без телефона.
Все это его не волновало. Он оставался спокойным, безмятежным. Он расстался с Кэй первый раз за сколько же дней? За семь? За восемь? Цифры были смешными и даже неуместными, ибо все равно счет у них шел на вечность.
Он настаивал, чтобы она пошла с ним, даже если бы ей пришлось подождать где-нибудь, пока он записывается.
– Нет, дорогой мой. Теперь ты вполне можешь идти один.
Он вспоминает, что, когда она сказала «теперь», они оба рассмеялись, ибо понимали, сколько всего кроется за этим словом!
И все же он уже начал предавать ее, во всяком случае, ему так показалось. Он должен был пройти с 66-й улицы на 6-ю авеню, сесть там на углу на автобус и ехать домой, но вместо этого он отправился пешком. Уже смеркалось. Он обещал:
– Я вернусь у шести часам.
– Это совершенно не важно, Франсуа. Возвращайся когда захочешь.
Почему-то, хотя это совсем от него не требовалось, он упрямо повторил:
– Не позже шести.
И вот в шесть часов, без нескольких минут, он входит в бар «Ритца»! Он понимал, зачем он сюда приходит, и ему было немного стыдно. Обычно каждый вечер там бывал Ложье с какими-нибудь французами, или постоянно живущими в Нью-Йорке, или приезжими. Попадались там и другие иностранцы.
Это немного напоминало ему атмосферу парижского ресторана Фуке. Когда он только приехал в США и еще никто не знал, что он собирается в этой стране остаться и тем более зарабатывать себе на жизнь, приходили журналисты и фотографировали его.
Мог ли он точно сформулировать, чего он здесь хочет сегодня? Может быть, в конечном счете просто сказалась потребность в предательстве, в желании дать волю дурным наклонностям, которые дрожали в нем? А может быть, все дело в его стремлении отомстить Кэй?
