Комб, должно быть, изрядно выпил. Он этого не заметил из-за той быстроты, с которой сменялись тосты, из-за шума, царившего в баре, из-за тревожного ожидания разговора с Ложье, который он хотел провести наедине.
Он вновь мысленно увидел фотографию своей жены на первой странице парижской газеты, с пушистыми волосами и с головой, слишком крупной для ее плеч.
Именно это, по мнению кинокритиков, и придавало ей вид юной девушки, а также то, что у нее были узкие бедра.
Неужели же Ложье обладал даром провидца или же просто был в курсе дела?
"Билетершей в кинотеатре, – сказал он, – да и то еще!.. "
И действительно, «да и то еще», коль скоро эта работа не подходила ей по здоровью.
"Можно делать попытку два, три раза... "
И вдруг, когда он одиноко брел по тротуару, на который падали из освещенных витрин косые лучи света, он внезапно все понял.
Кэй делала разные попытки, и он стал ее последним шансом. Он подвернулся в нужный момент. Опоздай он на каких-нибудь четверть часа и не прояви должного внимания там, в сосисочной, а то и просто мог выбрать другой табурет, и тогда на его месте оказался бы какойнибудь пьяный матрос или Бог знает кто...
Он ощутил к ней прилив нежности. Это была реакция на его слабость и трусость. Ему захотелось скорее прийти и успокоить ее, заверив, что всем этим Ложье, какие только есть, с их поверхностным и высокомерным жизненным опытом, не удастся помешать их любви.
Конечно же, он был заметно пьян. В этом он лишний раз убедился, когда, задев какого-то прохожего, снял перед ним шляпу, пытаясь извиниться.
Но зато был искренен, а другие, все эти Ложье, этот человек с крысиной физиономией, с которым он пил первые аперитивы и который торжественно удалился с американкой, все эти люди здесь, в «Ритце», и там – у Фуке, были, по сути дела, мелкими крохоборами.
Это слово, которое вынырнуло откуда-то из глубины памяти, доставило ему огромное удовольствие, и, продолжая свой путь, он громким голосом твердил:
– Эти проклятые крохоборы...
Он злился на них.
– Крохоборы, и ничего больше. Я им покажу.
А что он им покажет? Он не знал. Да это и не имело значения.
Он им покажет...
И не нужны они ему больше, ни эти Ложье, ни эти Гурвичи – который, кстати сказать, ему даже не пожал руки, и казалось, что вообще с трудом его узнавал, – никто ему больше не нужен...
"Крохоборы! "
Да и жена его не нуждалась в том, чтобы делать две или три попытки: ей достаточно было одной. Но она, однако, не удовлетворилась тем, что ей удалось урвать, и фактически использовала его, чтобы делать сейчас карьеру своему альфонсу.
Это так и есть. Когда с его помощью она поступила работать в театр, то годилась лишь на то, чтобы играть субреток, открывать дверь с неуклюжим видом и бормотать с дрожью в голосе:
– Кушать подано, госпожа графиня.
И вот она стала Мари Клэруа. Даже имя и то было придумано им! В действительности же ее зовут Тереза Бурико, отец ее торговал башмаками в маленьком городке в департаменте Жюра на рыночной площади. Он хорошо помнит тот вечер в ресторане «Еремайер» на авеню Клиши, когда они сидели за столом, накрытым скатертью в мелкую клеточку, и ели омара по-американски. Он ей тогда объяснял:
– Видишь ли, имя Мари – это очень по-французски... Да и не только, оно вообще универсально. Из-за его банальности этим именем сейчас никого не называют, разве что служанок. И поэтому оно покажется оригинальным... Мари...
Она попросила его произнести вслух несколько раз:
– Мари...
– Ну а теперь – фамилия Клэруа... Есть в ней «Клэр» [6] и есть что-то от слова «Клэрон» [7]. Есть еще...
Черт побери! К чему он об этом вспоминает? Плевать ему и на Клэруа, и на ее хахаля, который собирается сделать себе имя исключительно на том, что наставил рога ему, Комбу!
Ну а этот самодовольный и снисходительный идиот, который толковал ему о «мышке», об ее тридцати двух или тридцати трех годах, о драгоценностях, которых у нее нет, и о местечке билетерши... «и то, если будет протекция».
Как-то недели за две до встречи с Кэй Ложье спросил у него с уверенностью человека, который принимает себя за самого Господа Бога:
– Сколько времени ты сможешь продержаться, мой малыш?
– Это зависит от того, что ты имеешь в виду.
– Ежедневно идеально отутюженный костюм в «прессинге» [8] и безукоризненно чистое белье, достаточное количество денег на аперитивы и на такси...
– Пожалуй, пять, от силы – шесть месяцев. Когда родился мой старший сын, я оформил страховку, по которой ему должны выплатить капитал по достижении восемнадцати лет, но я могу взять ее сейчас, потеряв немного...
Ложье было плевать на его сына.
– Ну хорошо, пусть будет пять-шесть месяцев. Живи где хочешь, в какой угодно трущобе, но обзаведись хотя бы телефоном.
То же самое вроде бы говорил ему сегодня и Гурвич? Удивляет ли его такое совпадение? Ему надо было бы дождаться автобуса, что вполне было возможным в это время. Минутой больше, минутой меньше – это уже ничего не изменит, все равно будет волноваться Кэй.
Кэй...
