Несмотря ни на что, он добрался до ванной. Встал перед зеркалом, посмотрелся в него. Веко на левом глазу было иссиня-черным и вспухло, нижняя губа вздулась, на подбородке запеклась кровь. Он сунулся в аптечку, нашел пузырек с минеральной солью, к которой всегда прибегал в подобных случаях, и вытряхнул две таблетки в стакан. Вода немедленно забурлила.
Он чувствовал себя по-настоящему больным. Ему хотелось позвать Нору, но его удерживал стыд; кроме того, он опасался узнать подробности, которые окажутся еще более неприглядными, чем те, что уже ему известны. На дворе было солнечно, хотя из-за большой влажности свет как бы уплотнился и стал более желтым, чем всегда. Однако в стороне Ногалеса опять погромыхивало.
Так обычно и бывает. Одна-две сильные грозы, потом затишье. Утром кажется, что все кончилось. Зелень дышит свежестью, птицы поют, на небе ни облачка.
Потом из-за горных вершин выползает что-то ослепительно-белое, становится светло-серым, затем почти черным, и часа в два-три дня, когда вода в реке вроде бы начинает идти на убыль, разражается новая гроза.
Иногда в этом промежутке кто-нибудь успевает перебраться через Санта-Крус на лошади или пешком, по пояс в воде, с риском, что при первом же неверном шаге его унесет течением.
Пи-Эм чувствовал, что должен снова лечь. Его шатало. Он боялся потерять сознание.
К счастью, дверь, соединявшая ванные супругов, наконец распахнулась. Кожа на лице у Норы блестела, взгляд был тусклый, волосы растрепаны. Она тоже спала. Он разбудил жену, когда открывал кран, и на ее мальчишеском теле не было ничего, кроме голубого пеньюара.
— Тебе чего-нибудь дать?
— Не знаю. Мне что-то нехорошо.
— Ну-ка покажись.
Поглядев на его лицо, она не улыбнулась, но и состраданием не прониклась.
— Лег бы ты лучше опять.
— Послушай, Нора…
— Что?
— Прости меня. Я не помню в точности, что произошло, но…
Милдред в таких обстоятельствах наверняка сходила бы с ума. Нора, вероятно, не злилась на него, но и жалости у нее тоже не было.
— Иди. Сейчас принесу тебе льда.
Он увидел свою одежду, валявшуюся рядом с кроватью.
— Кто меня раздел? Ты?
— Да. Это было нелегко. Ты рвался обратно. Говорил, что это вопрос жизни и смерти.
— Что? Какой там еще вопрос жизни и смерти?
— Вопрос о том, разыщешь ты его или нет. Ложись. И называл ты его не Эриком, а Дональдом. Почему?
— Не знаю.
— Скажи честно: ты врал мне с самого начала?
Не время ли все объяснить? Или придумать новую ложь?
— Умоляю, Нора, принеси льда.
Она ушла, все так же босиком. В доме царил беспорядок. Удивительно тоскливо много дней подряд обходиться без прислуги! Впечатление такое, будто все идет как попало, погружается в лишенный всякой поэтичности хаос.
— Я много болтал? — спросил Пи-Эм, когда на лоб ему лег пузырь со льдом.
Они были скорее товарищами, чем мужем и женой. О подлинно любовных отношениях речь у них никогда не заходила. Товарищем, правда, Нора была превосходным, тем более что всегда сохраняла хладнокровие.
— Ты упорно говорил о какой-то катастрофе. Это стало у тебя вроде навязчивой идеи. Погоди, сейчас припомню… Ты твердил: «Они не сознают, что только я могу предотвратить катастрофу. Я всю жизнь работал, чтобы не допустить ее, и вот как меня отблагодарили».
Он покраснел от этой пьяной высокопарности. Во хмелю он неизменно считал себя несчастным, непонятым. Ему казалось, что, делая все для других, он ничего не получает взамен.
— Я пробовала помешать тебе звонить.
— Я звонил?
— Мне пришлось уступить: я ведь не знала, насколько обосновано твое беспокойство.
— Я звонил от Нолендов?
— Отсюда, когда мы возвратились. Ты поуспокоился. Я даже подумала, что к тебе вернулось самообладание. Ты попросил еще выпить. Сперва я не дала. Ты настаивал. Повторял: «Поверь, Нора,
Он боялся поднять на нее глаза. Она взяла со стола пачку сигарет, закурила и, закинув ногу на ногу, устроилась в кресле, единственном на всю спальню. Отважившись наконец искоса бросить на нее взгляд, он по гримасе, сопровождавшей первую затяжку, понял, что похмелье у Норы тоже не из легких.
— Погоди… Ты говорил, что выполняешь святой долг, что я когда-нибудь все пойму. В конце концов я дала тебе трубку, решив, что это все-таки лучше, чем раздражать тебя.
— Кому я звонил?
Он вспомнил одновременно с тем, как она ответила:
— Ривзу.
Это был его ногалесский компаньон и коллега, старый адвокат, неоднократно избиравшийся окружным судьей.
— В котором часу?
— Точно не скажу. Во всяком случае, за полночь.
Ривз, низкорослый, всегда холодный человечек, до педантизма любил порядок: самые мелкие привычки возводились им в ранг незыблемой традиции.
— Разговор заказала я. Там долго не отвечали. Мне пришлось попросить телефонистку повторять вызов в течение пятнадцати минут. Наконец Ривз сухо ответил, что спальня у него на втором этаже, а телефон на первом и что я вынудила его спуститься вниз босиком с риском наступить на скорпиона или ядовитого паука.
Ривз болезненно боялся любых животных.
