Уорд уже вынудил его притворяться и лгать, а теперь смотрит на него так, что Чарли в собственном баре не знает, куда девать глаза.
А Луиджи советует:
Как почти каждую зиму, перед новогодними праздниками погода стояла пасмурная. В иные дни снег желтел и таял, в водосточных трубах урчала вода, шел дождь, а под вечер холодало, и к утру тротуары отполировывал гололед. Потом опять валил снег, но небо оставалось тревожным, хмурым, словно больным, свет приходилось жечь даже в полдень; тем не менее по продутым ветром улицам допоздна сновали черные фигуры прохожих — приближался Новый год.
Поднявшись с постели и даже начав хлопотать в баре, Чарли считал, что в порядке, но уже через час почувствовал себя простуженным и расклеившимся. Несколько раз принимал аспирин и пил грог, от сладковатого запаха которого его в конце концов стало мутить. Бармен целый день не слезал со стремянки: украшал потолок и стены гирляндами, ельником, хлопьями ваты и колокольчиками. Стремянка шаталась — Чарли все никак не удосуживался завести другую, и Джулии приходилось подстраховывать мужа. Он прищемил себе палец. А на следующий день решил, что у него прострел.
Еще немного, и он заворчал бы: «А все Джастин!»
Мало-помалу Чарли дошел до той точки, когда человек начисто перестает выносить другого. Потолок в бильярдной напротив тоже украсили по случаю Нового года, но на стремянку там лазал не Джастин и не Скроггинс — старик разваливался прямо на глазах. Издали, да еще при таком скудном освещении, как в бильярдной, могло показаться, что он уже не способен держать голову прямо. Она то и дело свисала на грудь или вбок, и он добрую минуту собирался с силами, прежде чем поднять ее.
Скроггинс долго не протянет — это ясно. Кто-то — Чарли забыл, кто именно, кажется, столяр, делающий заодно гробы, — цинично сказал: «От него воняет смертью».
Тем не менее в бильярдной не было отбою от посетителей, преимущественно подростков и школьников. Чарли, словно дело касалось его лично или он служил в полиции, следил за ними, хотя смущался, когда кто-нибудь, даже Джулия, заставал его за этим занятием. В таких случаях голос его звучал неестественно — бармен это сам чувствовал, торопливо уводил разговор от щекотливой темы, и это унижало его.
Он заметил, что с тех пор, как владельцем бильярдной стал Уорд, клиенты большей частью не расплачиваются сразу, но Скроггинс что-то записывает в черную книжечку, которую прячет под стойкой.
Как назло, через день после этого открытия, когда Джастин к десяти явился в бар, Чарли был погружен в подсчеты. Он тоже предоставлял кредит завсегдатаям; что касается ставок, часто делавшихся по телефону, он просто заносил их в ученическую тетрадь и еженедельно подводил итог.
Уорд, сидя за стопкой джина, молча наблюдал за ним; Чарли отчетливо понимал: Джастин наперед знает его мысли, и не удивился, когда тот бросил:
— Я вижу, вы тоже этим занимаетесь.
— С одной разницей: не втягиваю в это дело детей.
Чарли подмывало заговорить с Уордом о Норделе-сыне, ставшем в бильярдной самой приметной фигурой. Однажды вечером, когда мальчишка выходил с приятелем из заведения напротив, бармен слышал, как он развязно бросил:
— Не бойся: моя подпись котируется. Прошу об одном: подожди, пока кончатся праздники.
Чарли решил при первой возможности переговорить с Честером Норделом, но издатель, как нарочно, давно не появлялся в баре. Отправиться в типографию Итальянец не осмеливался: Джастин увидит и сразу поймет.
Он злился на себя за то, что все время думает об Уорде. Входит клиент, собираешься потолковать с ним о том о сем, но в девяти случаях из десяти беседа сворачивает в конце концов на Джастина.
— Видели, что он развесил у себя на стенах?
Да, видел — издали, через окно. Фотографии крупных гангстеров, появившиеся в журналах при сухом законе, — Аль Капоне, Гэса Морена, но, главным образом, врага общества номер один Диллинджера, снятого во всевозможных ситуациях, в частности в момент задержания, под конвоем двух полицейских: они панибратски обняли его за плечи и перебрасываются с ним шутками, гордясь возможностью показаться на публике в обществе такой знаменитости. Были там и кадры из детективных фильмов, неизменно изображающие хулиганов и громил, и это создавало в бильярдной вульгарную, двусмысленную атмосферу.
— Я, слава богу, не подбиваю их играть на скачках. Я остаюсь в рамках законности.
Уорду нравилось бесить Чарли, и время от времени он умышленно приоткрывал перед ним свои карты: мне, мол, бояться нечего.
— Вы хотите сказать, что позволяете им делать ставки, но сами их не записываете?
— Они играют на бильярде, и если играют при этом на интерес, это меня не касается. Помешать зрителям заключать пари, коль скоро они соблюдают тишину, я не могу.
— Вы всерьез полагаете, что они вернут деньги, которые берут у вас в долг?
Уорд не ответил: на уплату он, очевидно, не рассчитывает, но знает, что делает, и у Чарли порой чесались руки — так хотелось залепить Джастину по физиономии.
