— Родители ее были вроде бы не против, — вставил Чарли, сознавая, что говорит нечто чудовищное.
На него действительно посмотрели изумленно — как Чалмерс, когда речь зашла о фотоснимке, или Нордел, слушая сегодня его разоблачения, и он решил помалкивать.
— Санитарная комиссия в свой черед облазит его халупу, а муниципалитет заинтересуется, по какому праву Майк присвоил общинный участок. Впрочем, меня это не касается. Не знаю, отрезвел ли он от побоев, но был бы не прочь посмотреть на его видок, когда он проснется утром в каталажке. Парень-то он неплохой. Одна беда — от таких людей можно всего ожидать.
Чарли счел за благо отвернуться и глянуть на бутылки. Шериф начал, остальные поддержат. Рано или поздно все спохватятся.
— Пожалуйста, Чарли, стакан пива!
Одного Джастин таки добил! Чарли не раз видел, как люди годами платились за истории вроде той, в какую влип Майк. В лучшем случае ему придется убраться из города, и за ним всюду потянется полицейское досье.
— Будьте повнимательней, Чарли!
И эта гадина Уорд елейным голосом бросает такие слова в минуту, когда кровь ударила Чарли в голову и он сам готов натворить глупостей!
— Что с тобой? — удивился Кеннет.
— Ничего. Чуть не порезался, раскупоривая бутылку.
Всю ночь будет валить снег, а поутру обе женщины с изумлением увидят, что подстилка на топчане пуста — их могучий сожитель не ночевал дома. Полуголые дети и жарко дышащие козы будут слоняться по дому, но пройдет день, пройдет другой, а их никто не накормит.
Затем приедут на машине негодующие и сердобольные дамы-благотворительницы и отправят бессловесную девушку в исправительное заведение, детей в какой-нибудь мрачный приют, а уж животных — один бог знает куда.
Уорд добил-таки одного, самого слабого, самого уязвимого, кому завидовал, может быть, наиболее остро, — у него была такая теплая берлога, такой раскатистый беззаботный смех!
Субботние выпивохи неожиданно вспомнили, что они тоже граждане.
— Это должно было случиться!
— Удивительно, что не случилось раньше: ведь…
— Это действительно было чересчур!
— Неужели его жена не жаловалась?..
— Напротив! Обе ублажали друг друга, как послушницы в монастыре.
— Да брось ты, Сандерс!..
Штукатур — заслуженно или незаслуженно — слыл изрядным бабником.
— Сдается, ты сам скоро на богомолье в этот монастырь отправишься.
Радио негромко передавало рождественский гимн в исполнении ликующего детского хора; на углу Мэйн-стрит от окон муниципалитета уходили последние зеваки, и снег медленно падал им на плечи.
Дверь за Майком захлопнулась: словно крупный хищник, на которого он так походил, Юго очутился за решеткой.
В баре Итальянца человек в светло-синем костюме вытащил из жилетного кармана коробочку, достал пилюлю и положил на желтый от никотина язык.
Позже, забравшись в постель и задом оттолкнув Джулию к стене, Чарли проворчал:
— Он добился своего: Майка посадили.
Но она уже сладко спала и ничего не слышала.
В воскресенье утром Чарли позвонил Бобу Кэнкеннену, который, как каждый год, залег уже в постель на всю зиму, и в конце концов вырвал у него обещание явиться на следующее утро в окружной суд.
С первого тепла и до конца осени Боб заворачивал к Чарли в среднем три раза на дню, а иногда не вылезал из бара с утра до ночи. Особенно он любил, когда его принимают за хозяина, и охотно отвечал на телефонные звонки, сообщая котировку лошадей и принимая ставки.
Он был отпрыском самой старинной семьи в округе, и городской парк, в который со временем превратился ее сад, до сих пор называли парком Кэнкеннена. Он жил один под присмотром почтенной экономки, знавшей его мальчиком; дом его, насчитывающий самое меньшее дюжину комнат, был набит старинными вещами и совершенно запущен — Боб не давал себе труда привести его в порядок.
Трезвым Кэнкеннена видели редко. Пить он начинал с самого утра — еще лежа в постели; по его выражению, «прополаскивался». Употреблял Боб исключительно коньяк, притом определенной марки, которую благодаря ему можно было найти во всех барах округа. В иных ее даже называли «Кэнкеннен».
По профессии адвокат, практики фактически не имел; одно время занялся политикой, был избран мэром, но скоро это ему опротивело, и он подал в отставку.
Высокий, дородный, с лицом, заросшим густой рыжей, коротко подстриженной бородой, он сильно смахивал на кабана. Ворча, кашляя, отхаркиваясь, рассказывал пронзительным голосом чудовищные вещи и обожал шокировать пуританскую часть населения, к которой принадлежала его родня.
— …целых две? И у малышки тоже младенец? Ну и хват же этот твой Юго. Наши светские старухи изойдут слюной, как улитки слизью!
На этот крючок и подцепил его Чарли, хорошо изучивший Боба. Теперь все зависело от того, не переберет ли он вечером коньяку, что за погода будет утром в понедельник и какая книга окажется у него под рукой перед отходом ко сну.
