Бобу нравилось разыгрывать из себя скупердяя: он с удовольствием прикидывался, будто пересчитывает сдачу, заводился из-за счета в ресторанах, на заправочных станциях орал: «И чтоб бензин самый дешевый!»
— Все перецеловались, и младенец пошел по рукам. А рук там хватает! В семье, вместе с замужними дочерьми, человек двенадцать, если не больше, все одинаковой породы, и кухня у них очень даже недурная. Мне поднесли стаканчик их родного самогона: вкус оригинальный, крепость — ничего подобного не пробовал. Один из мальчишек — он ходит в школу — перевел мои слова отцу, и тот обещал оставить девицу с малышом у себя и ни во что не вмешиваться. Если начнут допрашивать, притворится идиотом, а мальчишка будет держать меня в курсе. Сейчас попытаюсь выбраться на шоссе, но завтра — это уже точно — проснусь с отчаянным воспалением легких.
Чарли до самого закрытия надеялся, что Боб вернется, и вздрагивал всякий раз. когда слышал, что мимо идет машина, у которой барахлит мотор или дребезжат разболтанные детали. Но Кэнкеннен, видимо, встретил еще не один бар на своем неведомом пути назад, в город, к просторному дому, где его ждала экономка.
Для очистки совести бармен вызвал ее на провод:
— Боб не вернулся?.. Так я и думал. Звоню сказать, чтобы вы не беспокоились. Он наверняка вернется поздно ночью.
— И не стыдно вам гнать его за город в такую погоду? Вижу я, что вы за человек! Вам все равно, что с ним будет, — не вам его выхаживать.
В тот вечер Чарли взялся лечиться от простуды: принял аспирин, выпил двойной грог, велел Джулии растереть ему грудь и так пропотел, что ночью ей пришлось встать и переменить простыни. В котором часу это было? Ночь, как и минувший день, оказалась для Итальянца насыщена телефонными разговорами. Он стоял, закутавшись в одеяло, и ждал, пока Джулия перестелит кровать, как вдруг услышал внизу звонок и в полудреме решил было, что это будильник на кухне. Затем подумал: что-то стряслось с Кэнкенненом, сбросил одеяло, накинул халат и заспешил вниз по лестнице.
Аппарат трещал так настойчиво и тревожно, что Чарли даже не включил электричество, и бар по-прежнему был освещен только отблеском уличного фонаря, проникавшим через дверную фрамугу.
— Хэлло, Чарли! Это ты, старина?
Звонил не Кэнкеннен, а Луиджи, которого, видимо, рассмешил вопрос приятеля в ответ на его «хэлло»:
— Который час?
— Здесь половина двенадцатого; у вас, если не ошибаюсь, — уже второй. Я тебя разбудил?.. Ну, ничего.
Судя по голосу, Луиджи был бодр и весел; в трубке слышались музыка, звон бокалов, голос и смех, преимущественно — женский.
— Ты не знаком с Гэсом, но это не важно. Он один из лучших моих клиентов. Алло! Ты меня слышишь?
Джулия спустилась в бар, набросила на плечи мужа одеяло, потом усадила и надела ему носки.
— Гэс из Сент-Луиса… Выбился в люди и теперь, бывая в Чикаго, обязательно заглядывает ко мне распить бутылочку. Он хочет с тобой поговорить. Передаю трубку.
— Хэлло, Чарли! Друзья моих друзей — мои друзья. Заранее знаю: ты — парень что надо. Жаль, по телефону выпить вместе нельзя — у нас тут такое шампанское, какого я отродясь не пробовал.
— Мировое! — поддакнул голос подвыпившей женщины.
— Не обращай внимания, Чарли. Это Дороти… Нет, Дороти, дай нам со стариной Чарли поговорить о деле… Я насчет твоего знакомого, Чарли, ну, того, чей портрет Луиджи вывесил в баре. Этот клоп — изрядная гадина. Я сразу сказал Луиджи: «Остерегайся этой птички, друг». Нам в Сент-Луисе знакомство с ним недешево встало. Не помню, сколько уж лет прошло, но его до сих пор не забыли. Кличка у него была Адвокат. Он действительно здорово разбирается в законах. Права практиковать не имел, но консультации у нас давал — обычно в барах, дансингах, дешевых ночных клубах. Представляешь уровень? Там всегда есть такие, кто нуждается в совете, а в солидную контору обращаться не хочет… Алло? Слушаешь, Чарли?
Бармен услышал, как говоривший переспросил:
