Он очень любил мать, но накануне, встретившись с ней, не испытал никакого волнения. Между ними не возникло близости. Он почти возненавидел ее за то, как она за ним наблюдала.
Никогда Эдди не чувствовал себя таким одиноким, даже Эллис перестала для него существовать. Ему с трудом удавалось представить ее в их доме, убедить себя, что этот дом — его дом, что каждое утро его сначала будили дрозды, которые прыгали на лужайке, а потом лепет Бэби.
К чему же он был по-настоящему привязан? В Бруклине он не чувствовал себя дома, тем не менее стоило ему во Флориде услышать какое-нибудь знакомое название, как его охватывала тоска по родным местам. Если он не доверял Бостону Филу, если испытывал к нему даже неприязнь, то это потому, что тот был не из Бруклина. Фил не провел детство так, как он, Эдди, не играл на тех же улицах, не ел тех же блюд, не говорил по-итальянски.
Этим объяснялось все: Бостон Фил чужой, он выходец из других мест.
Вот почему один из нынешних заправил, Сид Кубик, ему ближе. И даже этот рыжий Джо. Так почему же он их избегал? Почему он цеплялся за воспоминания о Флориде? Самое печальное было то, что теперь его два опорных пункта — Бруклин и Флорида — оба оказывались неустойчивыми, и в итоге ему не на что было опереться.
Он был совсем один, один в самолете, наедине с мыслью о том, что всюду, где бы он ни сошел, он будет чужим, если не врагом.
Эдди не сошел в Нэшвилле. Он не сошел также в Тулсе, только поглядел на огни городка, сверкавшие в ночном мраке. Он старался ни о чем не думать, не принимать никакого решения. Небо было темно-синее, ясное, усеянное далекими, насмешливо подмигивавшими звездами.
Он немного поспал. Свет зари разбудил его. Вокруг пятнадцать или двадцать человек продолжали спать. Женщина, кормившая грудью ребенка, посмотрела на него с вызовом. Почему? Неужели у него вид человека, способного бесстыдно скользить взглядом по груди кормящей матери? Под самолетом простиралась огромная рыжая равнина, над ней поднимались золотистые горы, иногда с ослепительно белыми краями.
— Кофе? Чай?
Эдди выпил кофе. В Таксоне он сошел с самолета, чтобы пересесть на другой, поменьше, который летел в Эль-Сентро, и подвел часы по местному времени. На многих мужчинах были джинсы и большие светлые сомбреро. По типу они походили на мексиканцев.
— Привет, Эдди!
Он вздрогнул. Его хлопнули по плечу. Он пытался вспомнить имя того, кто, радостно улыбаясь, протягивал ему руку, и не мог. Он где-то встречался с ним, но не в Бруклине, скорее на Среднем Западе, в Сент-Луисе или Канзас-Сити. Если он не ошибался, тот был барменом в ночном клубе.
— Хорошо долетел?
— Неплохо.
— Мне сказали, что ты будешь здесь, и я решил тебя встретить.
— Спасибо.
— Я живу в десяти милях отсюда. Там у меня бар. Дела идут неплохо. Отчаянные игроки в этой дыре!
— Кто тебе сказал обо мне?
Он тут же пожалел о сказанном: к чему задавать вопросы?
— Не помню. Ты же знаешь, как доходят всякие слухи. Ночью кто-то за игрой заговорил о тебе и твоем брате.
— О котором?
— О том… — Теперь настала очередь этого типа прикусить язык. Что он сейчас скажет? «О том, что натворил глупостей?»
— О том, что недавно женился, — вывернулся тот.
Эдди вспомнил его имя: человека звали Боб, и он работал в Сент-Луисе, в баре «Либерти», который принадлежал тогда Стигу.
— Я не приглашаю тебя в здешний бар, там продают только минеральную воду и кофе. Но я подумал, что вот это тебя порадует.
Он сунул Эдди в руку плоскую фляжку.
— Спасибо.
Он не будет пить. Фляжка нагрелась от горячего тела Боба, но отказываться не стоило.
— Кажется, ты процветаешь в Санта-Кларе?
— Живу понемногу.
— Полиция?
— Держит себя прилично.
— Это то, что я им всегда твержу: главное…
Эдди больше не слушал. Только кивнул головой в знак согласия. Какое облегчение он испытал, когда пассажиров наконец позвали на посадку.
— Рад был пожать тебе руку. Если снова будешь проездом здесь, загляни ко мне.
У Эдди оставались только две остановки: Феникс и Юма. Когда после них самолет пойдет на посадку, это будет уже над аэродромом Эль-Сентро. Рука у Боба была потная, с лица не сходила улыбка. Можно было не сомневаться, что через минуту он бросится к телефону.
— Желаю удачи!
Почти все время летели над пустыней. Затем внезапно, выделяясь четкой границей, появились поля, изрезанные каналами, светлые, вытянувшиеся в один ряд домики.
Летели над большой дорогой, по которой гуськом тянулись в город грузовики с ящиками овощей. Ящики громоздились, и на других, более узких дорогах, вливавшихся в главную магистраль, вся эта разветвленная сеть дорог, по которым мчались в разных направлениях машины, напоминала кишащий муравейник.
Эдди предпочел бы, чтобы самолет не приземлялся в Эль-Сентро, чтобы он продолжал свой путь к Тихому океану, до которого оставалось не более часа полета.
«Пристегнуть ремни!» — приказало вспыхнувшее табло.
