— Какая хорошенькая! — тихо воскликнула она. — Чья она?
— Наша будет, если мы все по уму сделаем. Ее мать перед тем, как сунуть мне свое сокровище, сказала, чтобы я вырастил его как свое кровное. Пригуляла, видно, а девать некуда, вот и захотела избавиться.
— А если она заявится и захочет отданное назад забрать?
— А пусть сначала найдет нас. Она ведь ни имени моего не спросила, ни где я живу — вообще ничего. Сунула кулек в руки, и дальше понеслась.
— Куда понеслась? — настороженно спросила женщина, и веря, и не веря в повествование своего благоверного.
— В сторону речки побёгла. Только всплеск раздался!
Про «всплеск» мужик присочинил для убедительности — к тому моменту, когда пересекшая дорогу его кобылки шалая девица должна была добежать до реки, он был уже слишком далеко, чтобы хоть что-то услышать, но фантазия его уже разыгралась в заданном направлении. И в самом деле, зачем еще могла бежать молоденькая красавица через лесок с новорожденным на руках, как не утопиться?
— С нами честная сила! — ахнула женщина, перекрестясь. — Какие страсти ты мне рассказываешь!
Но глаза ее не отрываясь смотрели на малютку, а разум уже прикидывал, как сделать так, чтобы сельчане поверили, будто мать — она, и никто другой.
Она окинула взглядом ухоженный двор усадьбы — теперь здесь будет кому бегать, она глянула на вишневые деревца в палисаднике напротив окон — теперь будет кому лакомиться недозрелыми плодами, и будет кого сгонять с большой черемухи возле забора — все теперь вокруг наполнилось новым смыслом. Будет кого приваживать к хозяйству, будет кого учить шить-вышивать и печь пироги. Все у нее теперь будет как полагается, и соседки перестанут показывать на нее пальцами как на ущербную…
Ребенок зашевелился. Женщина взяла недавно рожденное существо на руки и поцеловав, прижала к груди.
— Солнышко мое, — прошептала она взволнованно. — Никому, никому мы тебя не отдадим!
Не успела она это вымолвить, как калитка забора, отгораживающего их усадьбу от улицы, открылась, и во двор вошла сгорбленная старуха неопределенного возраста, с клюкой. При виде ее хозяйка дома судорожно обняла дитя и попыталась прикрыть его фартуком.
— Зачем явилась, Лизавета? — вымолвила она пытаясь за злостью скрыть испуг, потому что переступившая границы их двора старуха слыла ворожеей и знахаркой, в просторечии именуемая «ведьмой». — Мы тебя не звали, у нас все здоровы!
— Поздравить с будущим пополнением семейства! — молвила ведунья. — Духи благословили вас. Помнишь, ты приходила ко мне давеча? И сегодня мне видение было — не пустая ты. Сын у тебя по весне родится, но к алтарю его не носи, своя судьба у него будет, по его выбору.
— А ты, — обратилась она к мужику, — езжай к фельдшерице в больничку, скажи, пусть справку напишет, что родила, мол, твоя жёнка дочку, пока ты в городе был. А что не отмечались вы нигде, так это чтобы не сглазить — все же знают, как долго у вас детей не было, вот и скрывались вы ото всех. Скажешь, что роды принимала я. Да тюль, что ты из города привез, с собой прихвати ей на подарок…
Остановив машину напротив старого пятиэтажного здания, отреставрированный фасад которого выглядел достаточно респектабельно, но ничего особенного в смысле чудес не обещал, Станислав Львович глянул на вывеску интересовавшего его офиса и поморщился.
«Под березой», — да, ему сюда.
Искомая береза, не слишком высокая, но достаточно кудрявая, росла тут же, в трех метрах от крыльца подъезда, не заслоняя от посетителей ни высокой двери из полированного дерева с двумя массивными бронзовыми ручками, выполненными под старину, ни двух табличек по обе стороны упомянутой двери. Само крыльцо издали казалось мраморным. Оно было невысоким — всего на три ступени, но эти три ступени означали для Станислава Львовича последнюю надежду. Полиция оказалась бессильна. А здесь… Ему настойчиво рекомендовали эту контору как специализирующуюся на розыске пропавшего. В том числе и людей.
Станислав Львович медленно привел свою «Ладью» в движение, чтобы переместить ее на прилегавшую к подъезду парковочную площадку, и вышел, машинально захлопнув и заблокировав за собой дверцу. Ноги его с трудом передвигались — он просто заставлял себя идти. Потому что никакой надежды внутри себя он не ощущал — он просто выполнял просьбу своей жены, не выдержав ее слез и пустого, остановившегося взгляда в никуда.
Все верно — на левой табличке на стене возле двери черным по белому было написано: «Детективное агентство». Ниже было написано расписание — часы приема посетителей…
Станислав Львович протянул руку к ручке высокой массивной двери и нажал на нее. Дверь неожиданно легко открылась, пропуская его в миниатюрный вестибюль типа тамбура, из которого далее вели две двери напротив друг друга, оббитые кожей, только одна кожа была черной, а другая — белоснежной. Впрочем, стены вестибюля-тамбура тоже были отделаны «под кожу», только светло-коричневую, охристую, почти золотистую.