— А ты знаешь, как они выглядят? — засмеялся юный представитель лесной поросли.
— Нет, конечно. Откуда? Их нельзя видеть — все, кому они показываются, умирают страшной смертью.
— Быстро умирают? Вот так сразу?
— Не знаю. А почему ты смеешься?
— Потому что я здесь живу. С весны до поздней осени, пока не наступят холода. С мамой. Она не любит людей и прячется от них.
— Сочувствую. Ты не обидишься, если я буду звать тебя «Леший»?
— Не, Леший — это старик. А я так, Лешак. И я не обижусь, если ты научишь меня всему, что знаешь сам.
— То есть читать и писать?
— Угу. И считать тоже. А я покажу тебе, где что растет, и какие ягоды съедобные, а какие лучше не трогать. И как дорогу в лесу находить, когда солнца не видно.
— А броды на реке ты знаешь?
— Спрашиваешь? Я и омуты все знаю… Ты плавать умеешь?
— Нет. Сразу на дно иду. Камнем.
— Со мной рядом можно. В случае чего держись за меня. Я плаваю как бревно.
Теперь засмеялся Матвей:
— Я думал, ты скажешь: как рыба.
— Не, нырять у меня не получается. Вода меня выталкивает.
— Ух ты! Как здорово! Значит, нырять тоже будем вместе. В случае чего — держись за меня…
Снова все расплывается, и проявляется третий кусок сновидений.
Юные березки в роще стали выше и толще, упало несколько старых, отживших свой век, и две из них, распавшись на части, почти полностью стали прахом, растворившись в земле. Человеческий мальчик Матвей тоже изменился: подрос еще на пол головы, а, значит, выше стал и он сам, сын мавки и будущий продолжатель лесного рода.
— Ты что это такое сегодня принес? Что оторваться не можешь? — услышал он собственный голос.
— Это? Смартфон называется. Этот дивайс умеет картинки разные показывать, что в мире делается.
— Дивайс? — изумился лесной обитатель.
— Ну, приспособа такая техническая, у которой внутри разные схемы и приблуды, которые действуют непонятным образом. Его лучше не вскрывать, а то он умрет и ничего показывать не будет.
— Ну понятно: как животное. Тем тоже если разорвать туловище и выпустить кровь, то они перестают дышать и функционировать.
— Угу. Смотри: я сейчас тебя сфотографирую, и ты увидишь, как ты выглядишь.
— Ну, свое лицо я видел в стоячей воде после дождя.
— А в полный рост?
— Тоже видел. В реке. Там есть ивы над омутом, за ветви которых можно держаться и отразиться. Ты же сам пробовал поймать такой момент!
— Угу. Только там течение, и изображение рябит. Искажается. А здесь я могу снять тебя не только как ты висишь или стоишь, а еще как ты движешься. «Видео» называется… Встань вон туда в центр поляны и что-нибудь сделай.
— Что?
— Ну… Попрыгай или потанцуй.
Юный лесовик засмеялся:
— А разве сегодня две недели после летнего солнцестояния, что я танцевать обязан? К тому же, светло очень и музыки нет… О, идея! Я сейчас достану твою свирель, и ты снимешь, как я на ней играю.
И он достал И заиграл. Заиграл с упоением, как он это делал всегда, когда думал, что его никто не слышит, кроме ветра в ветвях. Это была весенняя песня, песня пробуждения природы, песня ликования и радости — его друг Матвей приехал сюда на каникулы, и они вновь встретились после долгого зимнего перерыва.
Он не смотрел по сторонам, он весь ушел в себя, в музыку. Он не чувствовал пальцев, он не чувствовал ступней ног или своего тела — он воспарял, вбирая в себя свежесть раскрывающихся почек и вплетая в исходящие из своих губ звуки любовное трели птиц.
Он очнулся, когда на плечо ему легла рука матери.
— Довольно! — произнесла та мягко. — Взгляни, что ты натворил!
Он повернул голову и посмотрел на своего человеческого друга. Матвей стоял, опершись на каменный алтарь, и скупая слеза катилась по его щеке. И все лицо его отражало изумление — и страх.
— Что с тобой? — спросил юный лесовик удивленно. — Ты сломал свою штуку, и теперь тебя будут за нее ругать?
— Нет, все нормально, — быстро ответил Матвей, нажимая на что-то в своем «дивайсе». — Просто мне показалось… А кто это был рядом с тобой? И куда она делась?
— Спряталась. Это была моя мать. Я же тебе говорил: она избегает людского общества. А чего ты испугался? Я так ужасно играл?
— Нет, наоборот, — отвечал Матвей. — Я такого еще никогда не слышал. Это было лучше, чем… Лучше всего! И мне показалось, будто лес ожил. Помнишь, я однажды рассказывал тебе про мавок? Сейчас я их видел, вот!
— И ты решил, что умираешь?
— Ну да!
— Это были всего лишь глюки. Я больше не стану при тебе играть на свирели. А ты… ты обещал показать мне, что такое видео. Покажи!
Увидеть себя со стороны было интересно. На живой движущейся картине стоял самый обычный человеческий мальчишка-подросток и играл на свирели, звуки которой, как оказалось, необычный прибор тоже записал, хотя и не совсем точно. Впечатление было такое, словно к живой музыке привмешалось нечто-то неприродное, похожее на звуки, которые доносились от машин, иногда проезжавших по дороге мимо холма. Изображение было ясным, четким, словно в тех книжках, которые хранились в тайнике под камнем. И только в конце оно вдруг задрожало, размылось… березы вокруг поляны начали слегка двоиться…