Есть чему удивиться и учителю. Он учил о единении всех, в. том числе народа и его лидеров. Но если сам он, учитель, прямо общается с народом, «простирает руки», дает другим касаться себя, то его ученик, наместник, идет окруженный стражей. От кого? От еретиков. Но ведь вчера был костер. Да и почему, если они есть, то не трогают учителя, Христа? Не выдуманы ли они, еретики-то?
Учитель пришел один, наместник — с помощниками и рабами. Наличие рабов — аномалия. Помощники — нормально. Но друзья ли они инквизитору? Нет, они следуют за ним «в известном расстоянии». То есть существуют ранжир, ритуал, протокол.
От учителя идет свет, сияние, идет он с «тихою улыбкой». Инквизитор мрачен, а позади — мрачные помощники. Мрачность жизни, ее предельная серьезность — явление ненормальное. Видимо, живая жизнь убита. Барометр (один из барометров) общества — это настроение его граждан, низов и верхов.
У учителя может возникнуть вопрос, возникший, видимо, и у некоторых представителей народа, — так кто же тут еретики: те, которых сжигают, или те, которые сжигают?
Можно бы поспорить по этому вопросу наместнику с учителем, столкнуть идеи основоположные с идеями, подсказанными жизнью. Публичное столкновение идей. Но инквизитор, видимо, к этому не готов, открытого спора он не выдержит. Да к тому же считает себя большим богом, чем сам бог. Спорить — занятие не для бога. «Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять его. И вот, такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на него руки и уводят его. Толпа моментально, вся как один человек, склоняется головами до земли пред старцем инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо» [10, 9, 313].
Инквизитор не спорит. Он «играет козырем» — взять его.
Но может быть, не так-то просто взять? Вокруг-то толпа, благодарная Христу, целующая землю, по которой он шел, поющая Осанну. Толпа, к тому же видящая его могущество и ждавшая его полторы тысячи лет. Такое может казаться Христу, но не инквизитору. У того есть опыт «брать». Он знает нравы толпы и цену Осанны в ее устах.
Толпа раздвигается, уста сомкнуты. Не от негодования, а от осторожности. Чтобы нечаянно, по инерции, не вылетела Осанна.
Стража берет его безо всякого сопротивления, как рядового еретика. Кроме того и более того, толпа единодушно падает ниц. Перед тем, кто скомандовал «взять».
Чего больше боится этот народ, бога или наместника? Наместника.
Учитель христианства помещен «в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании святого судилища».
«Это ты? ты? — Но, не получая ответа, быстро прибавляет: — Не отвечай, молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. Зачем ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это, или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребатьк твоему костру угли, знаешь ты это? Да, ты, может быть, это знаешь...» [10, 9, 314]. Это говорит пришедший в тюрьму инквизитор. Он и здесь не спорит с пленником. Странным ему кажется какой бы то ни было диалог с безоружным учителем. У учителя лишь идеи, а у инквизитора стража и большие запасы дров для костра. Какой же тут диалог, и зачем? Смешно спорить с тем, кого можно просто сжечь. Возможен лишь монолог.
Из него следует, что учитель свое дело сделал — дал учение. Все. Дальше — дело инквизитора. Он по-своему истолковал это учение, превратил его в материальную силу и ни в каком учителе более не нуждается. Он сам теперь учитель. А тот, первоначальный, нужен ему не живой, а молчащий, плакатный, как имя, как знамя, как стереотип. Он просто должен молча освятить своим именем все, от его имени совершаемое. Живой же он будет лишь мешать. И об этом инквизитор говорит ему прямо.
Более того, его-то, основателя учения, которому якобы следуют, объявляют еретиком. Только на той основе, что истинное толкование учения расходится с толкованием инквизиторским.
Конечно, инквизитор мог бы на этом и закончить разговор, предоставив его продолжение костру. Но он продолжает. Лишь по одной причине — автору надо дать возможность высказать взгляды на человека противостоящего Христу учителя человечества — инквизитора.
Инквизитор исходит совсем из другого понимания человека. Человек прост и безличностен. Главное для него — «хлебы». И эксперименты Христа со свободой как главным условием жизни человека неуместны и результатов положительных не дали.
