Она допила вино, чтобы успокоить бьющееся сердце, так как сделала открытие: да простит меня Бог, но я грешна. Грешна, ибо люблю не своего мужа, которому клялась в верности, а другого. И да простит Бог мою мать, всю жизнь тщательно лелеявшую любовь к Олаву Норвежскому, при этом деля постель с Ярославом Киевским! – вспомнив снова мать, Анна невольно успокоила метущуюся душу. – Вот оно! Вот что ей делать! Эта тайна навсегда останется в глубине ее сердца, никогда она не поведает о ней даже на и исповеди. Она будет самой верной и преданной женой, делами во славу Святой церкви и Бога на благо Франции искупит этот невольный грех прелюбодеяния. Как и мать, она будет той, кем ее учили быть – христианской королевой и матерью народу, и никто и никогда не усомнится в ее чистоте. Генрих считает, что Анна с такой страстью отдавалась ему сегодня ночью, красные пятна на простыни доказательство ее целомудрия. Ни у кого не возникнет сомнения. И уж тем более у самого графа Рауля. Надо держаться от него подальше и вытравить чувства к нему, влечение и желания. А уж владеть собой дочерей Великого князя учили с детства, и сама их мать был им самым лучшим примером.
Анна поставила бокал на столик, сняла накидку и нырнула под одеяло. Генрих пробурчал что-то во сне, сгреб ее в охапку и прижал к себе. Она едва подавила в себе острый приступ отвращения от нахлынувших запахов.
– Привыкай, Анна. – велела она себе и быстро провалилась в сон.
Он снова оказался здесь, на этом чертовом поле близ Бар-ле-Дюк, в долине реки Орнен. Снова над полем, покрытым перелесками и дикими виноградниками кружили стаи воронья. Снова тишину разрывали трубы, зовущие в бой две армии. И снова он стоял под штандартом своего отца с резервом, ожидая сигнала ринуться в атаку. Ему 16 лет, он столь же юн, сколь и горяч. Энергия и жажда битвы бурлит в нем с силой вулкана, острый меч в руке наготове, лицо как и подобает храбрецу не закрывает кольчужная сетка, а шлем голову. Внизу в долине кипит битва, он видит как нормандцы обходят войска старика Эда с тыла и, не дожидаясь приказа отца, мчится со своим отрядом на выручку. Он летит, пробивая себе путь мечом, рубя направо и налево, не замечая ничего кругом, безумно хохоча, пьяный от крови и битвы. И снова стрела попадает в брюхо коня, затем другая и верный боевой товарищ падает замертво. Но он успевает отскочить и принять боевую стойку. Его атакуют, но он пьян и весел, он любимец Фортуны, он не победим. Он издает звериное рычание и кидается в атаку, замечая, что его небольшой отряд сломлен и раздавлен. Люди обращаются было в бегство, но он своей яростью и волей к битве ведет их снова в атаку. Они теснят нормандцев, и очередная победа еще более пьянит его, он непобедим! Его меч не знает промаха, каждый удар встречает человеческую плоть, он слышит крики и стоны, как журчит кровь и как кто-то кричит: «Берсерк!». Он не знает что это, и не хочет знать. Он хочет одного – биться и побеждать. Но впереди, метрах десяти внезапно вырастает неизвестный рыцарь. Он закован в кольчугу, без знамен и гербов, лицо закрыто шлемом и защитной сеткой. «Трус!» – хочет крикнуть любимец богов, но неизвестный рыцарь идет пешком по полю к нему, по пути разя своих врагов. Его меч так же не знает промаха, он с одного удара пробивает кольчуги, дробит черепа через шлемы, но даже не сбавляет шага. Нормандцы, почувствовав новый прилив вдохновения, рванули в атаку и смяли очередной отряд мятежников. Видя это, любимец богов направляется к нему, сбивается на бег, атакуя неизвестного рыцаря без знамени и герба. Но встречает ответный удар такой силы, что подает на землю. Снова вскакивает, уворачивается от удара, наносит свой, но неудачно. Он бьется в исступлении – рыцарь словно ангел смерти неуязвим. Словно каким-то чувством угадывает все планы и действия противника и опрокидывает его на землю. Наконец, он наносит удар рукоятью меча под дых и юнец падает на землю, хватая воздух ртом. Он не верит в поражение, это невозможно – он баловень Фортуны! Царапает землю, скрежещет зубами, стараясь дотянуться до меча. Но нога в тяжелом сапоге отшвыривает оружие, а рука в латах бьет в правый висок. Боль такая, что едва не теряет сознания. Он пытается судорожно придумать что-нибудь сквозь жгучую боль, признать поражение – выше его достоинства. Но острие меча упирается в его незащищенную шею, а сапог придавливает к холодной и мокрой от крови земле.
– Ты храбро дрался, мальчик. – рыцарь снимает свой шлем и открывается лицо бородатого, тронутой ранней сединой мужчины. – Но битва окончена. – он смотрит по сторонам и видит лишь нормандцев. Его люди либо убиты, либо ранены, либо взяты в плен.
– Я не мальчик! – пытается он сохранить лицо и дерзко бросает обидчику. Лицо болит немилосердно, словно прижгли огнем. Он чувствует, как по щеке течет кровь.
– Ты хороший воин, мне жаль убивать тебя. – продолжает рыцарь. – Возможно, ты мне в будущем пригодишься. Как тебя зовут?
– Рауль. – цедит сквозь зубы юнец, что может быть хуже поражения? – Я старший сын графа Валуа Рауля III.
