В это время на эстраде широкобедрая прима в который раз резко повернулась спиной к зрителям и потрясла обтянутым трико задом. Офицеры довольным ревом снова одобрили ее "искусство".
— Вам не нравится, гауптман? — спросил Вернера Хорст.
Вернер пожал плечами:
— Я не ханжа, оберштурмбанфюрер, но предпочитаю балет.
— Балет? — переспросил Хорст. — Мне казалось, что вам должно нравиться вот это… — И он кивнул головой в сторону эстрады.
— Почему, оберштурмбанфюрер? — спросил гауптман.
— Ведь вы воспитывались в Новом Свете, а, насколько мне известно, старое классическое искусство там не в чести.
— Я вырос в Азии, потом жил в Рио-де-Жанейро и несколько лет учился в Штатах. Но в Бразилии и в Соединенных Штатах достаточно поклонников классического балета. И потом в нашей семье поддерживались старые добрые традиции. Мой покойный отец считал, что немецкий дом должен быть немецким домом, даже если немец живет среди эскимосов.
Оберштурмбанфюрер усмехнулся:
— Скажите, а среди эскимосов вам не приходилось жить? Я понимаю, что германского представительства у них нет, но вы могли проводить свои каникулы, гауптман, на Аляске… В ту пору, когда учились в американском колледже.
"Что ему нужно? — подумал Вернер. — Не нравится мне этот разговор. Ведь это похоже на допрос…"
Вслух он сказал деланно равнодушно, будто пытаясь скрыть обиду, вызванную словами Хорста:
— Многие немцы учились в американских колледжах, оберштурмбанфюрер. Не думаю, чтоб это считалось отрицательным обстоятельством. Перенять техническую мысль потенциального противника, а потом использовать ее в борьбе с ним же!.. Именно этому учит нас фюрер. А каникулы я проводил на родине, в нашем имении. Фон Шлидены — коренные баварцы, оберштурмбанфюрер.
— Простите, гауптман, я не хотел вас обидеть. В последнее время нервы на пределе, вот и сострил неудачно. А ваш отец был настоящим немцем, сказал Хорст. — Предлагаю за него тост.
— С большим удовольствием, оберштурмбанфюрер. Благодарю вас, оберштурмбанфюрер, — дрогнувшим голосом сказал растроганный Вернер.
— Вы, верно, очень любили своего отца? — спросил Хорст. И, не дожидаясь ответа: — Кстати, можете не называть меня по званию. Мы с вами не на службе сейчас.
Он долил бокалы и снова поднял свой
— Называйте меня просто Вилли, — вдруг сказал он по-английски. — Или Билл, если бы мы были с вами в другом месте. — Хорст усмехнулся: — Вы удивлены? А я ведь тоже бывал в Штатах. И вы правы: у янки есть чему поучиться. Итак, давайте выпьем, — продолжал он уже по-немецки. — Только не будем целоваться, мне не нравится этот наш немецкий обычай. Но после этого 'бокала вы можете говорить мне "ты".
"Что это? — подумал Вернер. — Игра в кошки-мышки? Или случайное совпадение? Вряд ли такой тип, как Хорст, стал бы вести эти разговоры попусту…"
По природе своей вспыльчивый и несколько неуравновешенный в детские и юношеские годы, Янус-Сиражутдин поставил себе целью изменить свой характер, стать сдержанным и невозмутимым при любых жизненных обстоятельствах. Он понимал, что кровь, текущая в его жилах, может подчас заставить забыть про инстинкт самосохранения, когда речь зайдет о необходимости ответить на действие, задевающее честь и достоинство сына Ахмеда. Об этом говорил Сиражутдину и Арвид Вилкс, когда согласился с намерением приемного сына стать разведчиком.
Разработанный им самим и настойчиво проводившийся комплекс мер по воспитанию новых психологических качеств в своем характере, система самовоспитания, от которой ни на йоту не отступал Сиражутдин, привели к тому, что он превратился как бы в другого человека.
Вернер фон Шлиден был спокойным, немногословным немцем, исполнительным и аккуратным. Он никогда не повышал тона при общении с подчиненными, был ровен с друзьями, всегда выступал в роли миротворца, когда обстановка в кругу друзей накалялась, а это происходило в последнее время все чаще: у офицеров германской армии были все основания нервничать и терять самообладание.
Когда они выпили на брудершафт, к столу, пошатываясь, подошел Гельмут. Увидев оберштурмбанфюрера, он вытянулся и попытался сохранить это состояние насколько было возможно.
— А, Гельмут! — сказал Вильгельм Хорст. — Как настроение, мой дорогой?
— Отличное, мой шеф, — несколько развязным тоном ответил Дитрих, — Я пришел сказать Вернеру, что мои друзья ждут его, по я не знал, что здесь и вы тоже.
— Хорошо, Гельмут, вы можете идти, а я пока посижу с гауптманом. Потом он придет к вам.
Штурмфюрер щелкнул каблуками, повернулся, качнувшись в сторону, и направился в другой зал, к своим друзьям.
Снова раздался гогот. Зал приветствовал появление героини сегодняшнего вечера, одетой в весьма вольный, если не сказать больше, костюм.
— Пир во время чумы, — сказал оберштурмбанфюрер.
Вернер фон Шлиден удивленно взглянул на него:
— Не понимаю, оберштурм… простите, Вилли…
