Они странно контрастировали друг с другом, эти две женщины. Одна стояла, выпрямившись, аккуратная, уверенная в себе, постукивая сложенным зонтом по сверкающей туфле. Другая праздно лежала в неглиже, с рассыпанными по кружевной подушке волосами и затуманенными от горя большими прекрасными глазами.
– Да, – пребывая в прежнем оцепенении, продолжала она доказывать свою правоту, – полагаю, из-за того, что я не играю на церковном органе… ну, вы знаете. Если бы я умела играть на органе, Малкольм вернул бы меня. – Она помолчала. – Мне надо сегодня поучиться.
Люси беспокойно нахмурилась под плотной вуалью. Как отличалось это от обычного пылкого прощания Пинки: «Пока, пока, дорогая моя Люси. До скорого свидания!»
– Вы неважно спали? – спросила она.
– Я спала, – объявила мисс Хокинг, – а сегодня буду учиться играть. Скоро пойду в церковь. – Она вздохнула. – Все… я все делаю для него. Малкольм! Мой муж перед лицом Бога.
– Сейчас же перестаньте, – отрезала Люси, словно усилием воли могла внушить этой взбалмошной особе толику разума. – Вы же знаете, этот разговор мне не интересен.
– Знаю, что не интересен, Люси, – уныло повторила Пинки. – Но вы не понимаете. Меня-то это очень интересует. Мне необходимо подумать о нем. Ничего не могу с собой поделать.
Прикусив губу, Люси взглянула на часы. Ей надо успеть на поезд, у нее есть свои дела, она не может целый день присматривать за этим глупым существом. И она повернулась к двери.
– Ну я пойду, – отрывисто произнесла она и вышла из комнаты, оставив мисс Хокинг, которая с сонным, апатичным видом смотрела прямо перед собой.
Но все-таки в передней Люси задержалась, чтобы дать указания приходящей прислуге, но эта разгильдяйка, чья необязательность вполне соответствовала беспечному характеру мисс Хокинг, еще не пришла, и поэтому обеспокоенной Люси пришлось уйти из квартиры.
В течение дня она решительно выкинула из головы блажь Пинки. Люси убедила себя в неотложности собственных дел – у нее есть месяц на поиски другой работы, и ей надо позаботиться о сыне, о его будущем. Эти два соображения имели для нее приоритет. Да, с этого дня она начала… начала в шутливом тоне опрашивать своих клиентов о возможных вакансиях, соответствующих ее талантам. Большинство выказывало беспокойство из-за ее увольнения: «Неужели, быть того не может!.. Ну, по-моему, это просто стыд, и меня удивляет, как женщину с вашими способностями…» Но в этих восклицаниях она с некоторой горечью улавливала то же показное участие, с каким люди реагировали на смерть Фрэнка. В конце концов, серьезно ли они это говорили? И действительно, мало кто входил в ее положение. Одни с ответной шутливостью теоретизировали насчет привлекательных возможностей супружества. Другие отпускали еще более веселые шуточки или давали практичные советы. И все клятвенно обещали иметь ее в виду, если услышат о чем-то подходящем: «Я непременно вспомню о вас». По крайней мере, это было хоть что-то. Она запустила маховик в движение.
Люси отправилась домой с ощущением, что день прожит не зря. Она была настолько поглощена своими планами, что, лишь свернув на Виктория-кресент, вспомнила о происшествии с Пинки.
«У нее наверняка все прошло, – с оптимизмом подумала Люси. – Глупышка!»
Однако у Пинки ничего не прошло, и, более того, Люси увидела в передней приходящую прислугу в пальто и шляпе. Та дожидалась прихода Люси.
– Мне пришлось задержаться из-за мадам, – пояснила миссис Диккенс приглушенным голосом. – Она так странно себя вела. Я подумала – с доплатой или без, лучше я вас дождусь.
– В чем дело? – поспешно спросила Люси.
– Она какая-то другая, мэм. Вы же знаете, какая она обычно – почти все время поет, и смеется, и играет на той большой скрипке. И всегда спрашивает: «Съешь это, Дик?» или «Тебе это пригодится, Дик?», но сегодня… ну… – Женщина умолкла.
– Понятно, – кратко заметила Люси.
Дав прислуге шиллинг, она отпустила ее. Потом, изобразив на лице наигранное оживление, вошла в гостиную.
– Я передумала насчет органа, – с ходу объявила мисс Хокинг. На ней был небрежно застегнутый серый костюм, она сидела, выпрямившись, на твердом стуле, стоящем посредине комнаты. – От него никакого толку.
– Что вы хотите этим сказать? – неожиданно для себя спросила Люси.
– Я попросила органиста – приятный человек, о да, он хорошо меня знает – подняться со мной на хоры к органу и показать, как играть, но от этого было мало толку… я сразу это поняла. Там какая-то деревяшка. Ее надо зажимать между коленями… и как же я могла это делать… то есть играть, управлять регистрами, когда на мне юбка? – Пинки умолкла, а затем продолжила, как бы размышляя вполне здраво. – Если только не надеть ту тунику, в которой я репетировала. Понимаете, надеть ее под юбку. А в церкви юбку можно снять. Но все же… я думаю…
– О-о, не надо, Пинки! – сказала Люси. Ее суровость прошла, к сердцу подступила внезапная тревога – тревога настолько сильная, что она взмолилась: – Пожалуйста, не говорите так.
