Но вот они на западной стороне мира, которая, в общем, им и знакомей и привычней. Перемена оглушительная! Как всегда в тех случаях, когда походные кухни отставали — а происходило это чаще всего в наступлениях, — полк моментально переходил на домоводство и делал это, надо признать, довольно расторопно. Капитан де Панж с малой высоты никогда не забывал приметить, где картофельное поле, где еще растет какой полезный овощ или фрукт. Если сильно припекало, полк, чего греха таить, выбрасывал «зеленый десант», ну, а уж поохотиться на дичь считалось занятием и благородным, и для желудка полезным. Они прошли и пролетели по России тысячи километров и ни разу, среди разрухи, голода, мужественно сносимых народом страданий, ни разу не навлекли на себя ничьей немилости или гнева — ни хутора, ни колхоза, ни охотничьего хозяйства, ни крестьянского двора. За каждую воздушную победу французским летчикам полагалась денежная премия. Они не знали, что делать с деньгами, потому что их никогда не удавалось употребить в знакомых ли, незнакомых ли селах и дворах. Им делалась какая-то поблажка, скидка, исключение? Ничего подобного! Точно такое же отношение они видели и к летчикам побратимов-полков, ко всей армии. В конце концов они перестали даже интересоваться своей зарплатой и вознаграждениями, забыв, где и на каких счетах копятся эти деньги.
Капитан Марк Шаррас и лейтенант Робер Кастен как-то раз, взяв армейский «джип», решили совершить прогулку в Лиепаю, уже, казалось, оставленную врагом. Попав под обстрел, забаррикадировались в каком-то здании — оказалось, банк. «Ну вот, Марк, — сказал Робер, — перед нами все золото мира. Давай покурим».
С револьверами и цигарками в руках они заняли оборону и держали ее до прихода советских частей.
Сто с лишним лет назад в тех же местах другая армия отступала так спешно, что «бросила пять миллионов золотых и серебряных луидоров его величества императорской казны». «Имущество наших пленных или погибших офицеров распродавалось меж нами, — писал капитан де Марло сестрице Манетт, — я за очень сходную цену купил себе то, в чем нуждался…»
Нравы — не что-то само по себе существующее, они неотделимы от человека, как человек от общества и от эпохи.
Французские летчики шли на запад с армией, чьи дисциплина, дух, мораль прямо вытекали из политической и социальной природы создавшего эту армию народного государства. Не понадобились им деньги и при пересечении границы. Да и не имели они при себе ни марок, ни франков, ни долларов. Однако кухня отстала, и пришлось прибегнуть к испытанному приему — пойти по дворам. Пожалуйста! За авиационную рубашку — пяток цыплят. За пару свитеров можно было получить даже молочного поросенка. Все это они отражали в своем походном дневнике, продвигаясь по бывшей Восточной Польше и бывшей Восточной Пруссии. Диктовались эти записи желанием уловить, зафиксировать так резко изменившиеся — после России — обычаи и нравы.
«Мы снова вступаем в контакт с миром индивидуализма…» Но сам-то полк нес с собой, в себе, как несла и вся освободительная армия, ту нравственную силу, что происходила и вытекала из коллективно принятых жертв, лишений, коллективной воли к их преодолению. А путь к этому преодолению лежал через победу.
Соорудить такой торт из армейского рациона! Посреди него высилась Эйфелева башня с трехцветным французским флагом. Большее потрясение они испытали бы, если б перед ними наяву предстала Эйфелева башня, с которой, уж к слову будь сказано, в начале века был проведен первый сеанс радиосвязи между Францией и Россией. Но и это было еще не все. Капитан де Панж, обозначив дату и метеосводку дня: «23 августа 1944 года, погода хорошая…» — дальше поведал: к превеликому удивлению французов, летчики 18-го полка хором грянули втайне от них разученную «Марсельезу». Был фейерверк. Все, что могло палить, палило. С немецкой стороны ответили артналетом, к счастью, никто не пострадал, и веселье продолжалось до утра. Поздней ночью вернулись из дальней поездки доктор Жорж Лебедински и пилот Пьер Жаннель, «наш Голубов». Они последними и узнали новость: ПАРИЖ ОСВОБОЖДЕН!
А где-то невдалеке от них, через линию фронта, стоял потрепанный в боях, погрузившийся в уныние и траур легион французских добровольцев… Освобождение Парижа для этих людей означало крушение последних ставок. Четыре года назад они сами оставили свою родину. Теперь лишились ее вовсе. Они догадались, почему на русской стороне фейерверк и поют «Марсельезу». Все, чем смогли они ответить, так это шальным, бессильным в злобе артобстрелом.
Освобождение Парижа