– Мой друг, – медленно проговорил он, – я хочу, как сыну моего старого друга, – потому что я верю в эту историю с потерянным письмом, – итак, я хочу, чтобы загладить холодность, с которой я вас было встретил, открыть вам некоторые тайны нашей политики. Король с кардиналом – лучшие друзья, мнимые их распри – только для обмана наивных и недалёких людей. Я не хочу, чтобы мой земляк, славный малый, красивый юноша, созданный для успехов, стал жертвой этих хитростей и, как глупец, попал впросак, подобно многим другим. Я искренне предан обоим этим всемогущим лицам, и все мои действия имеют единственной целью службу королю и кардиналу, одному из величайших гениев, когда-либо порождённых Францией. Итак, молодой человек, имейте это в виду, и если по семейным или каким-либо иным причинам или по внутреннему чувству вы питаете какую-либо вражду к кардиналу, как иные из наших дворян, то мы с вами немедленно простимся и разойдёмся. Я буду готов помочь вам во всём, но не возьму вас к себе. Надеюсь, что моя искренность расположит вас к дружбе со мной, потому что вы единственный молодой человек, с которым я когда-либо говорил так откровенно.
Де Тревиль размышлял: «Если кардинал подослал ко мне эту молодую лису, то, уж, наверно, зная, как я его ненавижу, сказал своему шпиону, что лучшее средство угодить мне – это наговорить о нём много всего дурного.
И, конечно, несмотря на все мои уверения, хитрый малый станет убеждать меня в том, что питает отвращение к его высокопреосвященству».
Но, вопреки его ожиданиям, д’Артаньян отвечал с величайшим простодушием:
– Господин капитан, я прибыл в Париж точно с такими же намерениями; отец наказывал мне никому ни в чём не уступать, кроме короля, кардинала и вас, которых он считает тремя первыми людьми во Франции.
Д’Артаньян, как мы видим, добавил к двум великим именам и имя де Тревиля. Он полагал, что этим он, во всяком случае, ничего не испортит.
– Я исполнен глубочайшего почтения к господину кардиналу и величайшего уважения к его делам, – продолжал он. – Тем лучше для меня, господин капитан, если вы со мною откровенны, как вы сказали, потому что тогда и моя искренность вам понравится. Но если вы питаете ко мне недоверие, что весьма естественно, то я чувствую, что приношу себе вред, говоря правду. Но, так или иначе, вы отдадите должное моей честности, а ваше уважение для меня дороже всего на свете.
Де Тревиль был крайне удивлён. Эта проницательность, эта искренность ему хотя и нравились, но ещё не устраняли всех сомнений.
Чем этот молодой человек казался привлекательнее других молодых людей, тем более он был опасен, если бы де Тревиль в нём ошибся.
Однако де Тревиль пожал д’Артаньяну руку и сказал:
– Вы честный малый, но сейчас мне невозможно сделать для вас более того, что я вам обещал. Дом мой всегда открыт для вас, вы можете приходить сюда, когда вам будет угодно, так что постарайтесь воспользоваться счастливым случаем, и я не сомневаюсь, что вы добьётесь того, чего желаете.
– Я понял, господин капитан, – ответил д’Артаньян, – вы хотите подождать, чтобы я оказался достойным этого. Будьте спокойны, – добавил он с фамильярностью гасконца, – вам не придётся долго ждать.
И он поклонился, готовясь уйти, как будто бы всё остальное теперь зависело только от него.
– Подождите же, – сказал де Тревиль, удерживая его, – я обещал вам письмо к начальнику академии. Или вы слишком горды, чтобы принять его, молодой человек?
– Нет, господин капитан, обещаю вам, что с ним не случится того, что с первым письмом. Оно попадёт по назначению, и горе тому, кто захочет отнять его у меня!
Де Тревиль улыбнулся, услышав эти хвастливые слова. Оставив молодого человека у окна, где они разговаривали, он сел за стол, чтобы написать обещанное письмо. Тем временем д’Артаньян, которому нечего было делать, барабанил по стеклу, глядя на мушкетёров, покидавших двор один за другим, и провожал их взглядом, пока они не исчезли за углом улицы.
Де Тревиль, написав письмо, запечатал его и подошёл к молодому человеку, чтобы вручить ему. Но в это мгновение, когда д’Артаньян протянул руку, чтобы взять письмо, Тревиль, к немалому своему удивлению, увидел, что его протеже вздрогнул, побагровел от гнева и бросился вон из кабинета, крича:
– А, чёрт возьми! На этот раз он не уйдёт от меня!
– Кто такой? – спросил де Тревиль.
– Мой вор! – вскричал д’Артаньян. – А, предатель!
И он стремительно выбежал вон.
– Сумасшедший! – проворчал де Тревиль. – Если только это не ловкий способ улизнуть, видя, что его затея не удалась.
Д’Артаньян, взбешённый, в три скачка промчался через приёмную, бросился на лестницу, по которой собирался сбежать опрометью, на всём лету столкнулся с мушкетёром, выходившим от де Тревиля из боковых дверей, и с размаху так врезался головой в его плечо, что тот закричал или, вернее, зарычал.
– Простите, – проговорил д’Артаньян, намереваясь бежать дальше, – простите меня, но я тороплюсь.
