Впрочем, или мы плохо изобразили характер нашего искателя приключений, или читатели наши уже заметили, что д’Артаньян не был человеком обыкновенным. Поэтому, повторяя, что смерть его неизбежна, он не желал безропотно покориться судьбе, как бы сделал другой, не столь мужественный и не столь выдержанный, как он. Он обдумал особенности характеров тех лиц, с которыми должен был драться, и положение его стало проясняться всё более. Он надеялся, что, выслушав его прямодушные извинения, Атос, чей величественный вид и гордая осанка весьма ему нравились, сделается его другом. Портосу он намеревался внушить опасения историей с перевязью, про которую, если его не убьют на месте, он может рассказать всему свету, а этот рассказ, искусно пущенный в ход, сделал бы Портоса всеобщим посмешищем. Наконец, что касается тихони Арамиса, то его он опасался менее всего, и если бы дело дошло до дуэли, то собирался отправить его на тот свет или, в крайнем случае, ранив Арамиса в лицо, как советовал поступать Цезарь с воинами Помпея, навсегда испортить красоту, которой Арамис так гордился.
Наконец, д’Артаньян имел неистощимый запас решимости, посеянной в его душе советом отца – не сносить ничего ни от кого, кроме короля, кардинала и господина де Тревиля. Поэтому он не шёл, а летел к монастырю Кармелиток, заброшенному строению с пустыми провалами окон, стоявшему на пустыре, который был как бы филиалом Пре-о-Клер[16] и где обыкновенно дрались люди, которые не хотели терять времени.
Когда д’Артаньян подходил к пустырю, лежавшему под стенами обители, Атос ждал его не более пяти минут: пробило полдень. Следовательно, он был совершенно аккуратен, и самый строгий судья в делах чести не мог бы сделать ему ни малейшего упрёка.
Атос всё ещё сильно страдал от раны, хоть она и была вновь перевязана лекарем де Тревиля. Он сидел на каменной тумбе и поджидал противника с тем спокойствием и достоинством, которые никогда его не покидали. Завидев д’Артаньяна, он встал и пошёл ему навстречу. Д’Артаньян подошёл к нему со шляпой в руке, метя землю пером.
– Милостивый государь, – сказал Атос, – я предуведомил двух друзей моих, которые будут у меня секундантами, но они ещё не пришли. Я удивляюсь, что они запаздывают: это не в их привычке.
– У меня нет секунданта, сударь, – сказал д’Артаньян, – потому что, прибыв в Париж только вчера, я не знаю никого, кроме господина де Тревиля, которому я рекомендован моим отцом, имевшим честь быть его другом.
Атос задумался.
– Вы не знаете никого, кроме господина де Тревиля? – спросил он.
– Да, сударь, я знаю только его.
– Вот так так, – произнёс Атос, обращаясь скорее к самому себе, чем к д’Артаньяну, – если я вас убью, то меня сочтут детоубийцей!
– Не совсем так, – возразил д’Артаньян, поклонившись не без достоинства, – не совсем. Ведь вы оказываете мне честь драться со мной, будучи сами ранены, что должно вас очень беспокоить.
– Да, очень беспокоит, уверяю вас, да и вы меня больно ушибли, признаюсь. Но я возьму шпагу в левую руку, что всегда делаю в подобных случаях. Не думайте, что это снисхождение. Я недурно дерусь обеими руками. Это вызовет неудобства скорее для вас: левша весьма опасен для тех, кто к этому неподготовлен. Сожалею, что не сказал вам раньше об этом обстоятельстве.
– Вы чрезвычайно любезны, милостивый государь, – сказал д’Артаньян, поклонившись снова, – и я вам премного благодарен.
– Мне, право, неловко, – отвечал Атос с достоинством, – поговорим, однако, о другом, если не возражаете. Ах, чёрт, как вы меня задели! У меня горит плечо.
– Если бы вы мне позволили… – пробормотал д’Артаньян робко.
– Что, сударь?
– У меня есть чудодейственный бальзам для ран, бальзам, полученный мною от матери, который я испытал на себе.
– И что же?
– Я убеждён, что в три дня этот бальзам вас исцелит, и через три дня, когда вы выздоровеете, я сочту величайшей честью с вами сразиться.
Д’Артаньян сказал эти слова с простотою, которая делала честь его учтивости, не нанося ущерба его храбрости.
– Честное слово, милостивый государь, это предложение мне нравится; хоть я и не могу его принять, но сразу вижу, что имею дело с дворянином. Так говорили и поступали рыцари времён Карла Великого, которым должен подражать каждый благородный человек. К несчастью, мы живём не во времена великого императора, а во времена господина кардинала, и за эти три дня, как бы хорошо мы ни скрывали нашу тайну, за эти три дня всё стало бы известно и нам помешали бы драться. Однако что же эти лентяи не идут?
– Если вы спешите, сударь, – сказал д’Артаньян Атосу с той же простотой, с какой за минуту до того предложил ему отложить дуэль, – если вы спешите и желаете покончить со мной тотчас, то, пожалуйста, не стесняйтесь.
