- Я сказал это, сударыня, отнюдь не для того, чтобы испугать вас. О нет! То, что я сказал, просто смешно, и поверьте, меня нисколько не беспокоит такая игра воображения. Но слова, только что произнесённые вами, надежда, почти поданная мне, искупили заранее всё, даже мою гибель.
- Теперь и я признаюсь вам, герцог, - проговорила Анна. - И меня тоже преследует предчувствие, преследуют сны. Мне снилось, что я вижу вас: вы лежали на земле, окровавленный, раненный…
- Раненный в левый бок, ножом? - перебил её герцог.
- Да, именно так, милорд: в левый бок, ножом. Кто мог рассказать вам, что я видела такой сон? Я поверяла его только богу, да и то в молитве.
- Этого довольно, сударыня. Вы любите меня, и это всё.
- Я люблю вас? Я?
- Да, вы. Разве бог послал бы вам те же сны, что и мне, если б вы не любили меня? Разве являлись бы нам те же предчувствия, если б наши жизни не связывало сердце? Вы любите меня, моя королева! Будете ли вы оплакивать меня?
- О боже! Боже! - воскликнула Анна Австрийская. - Это больше, чем я в силах вынести. Герцог, молю вас, ради всего святого, оставьте меня, уйдите! Я не знаю, люблю ли я вас или нет, но я твёрдо знаю, что не нарушу своих клятв. Сжальтесь же надо мной, уезжайте! Если вас ранят во Франции, если вы умрёте во Франции, если я буду думать, что любовь ко мне стала причиной вашей гибели, я не перенесу этого, я сойду с ума! Уезжайте же, уезжайте, умоляю вас!
- О, как вы прекрасны сейчас! Как я люблю вас! - проговорил Бекингэм.
- Уезжайте! Уезжайте! Молю вас! Позже вы вернётесь. Вернитесь сюда в качестве посла, в качестве министра, вернитесь в сопровождении телохранителей, готовых защитить вас, слуг, обязанных охранять вас… Тогда я не буду трепетать за вашу жизнь и буду счастлива увидеть вас.
- Неужели правда то, что вы говорите мне?
- Да…
- Тогда… тогда в знак вашего прощения дайте мне что-нибудь, какую-нибудь вещицу, принадлежащую вам, которая служила бы доказательством, что всё это не приснилось мне. Какую-нибудь вещицу, которую вы носили и которую я тоже мог бы носить… перстень, цепочку…
- И вы уедете… уедете, если я исполню вашу просьбу?
- Да.
- Немедленно?
- Да.
- Вы покинете Францию? Вернётесь в Англию?
- Да, клянусь вам.
- Подождите тогда, подождите…
Анна Австрийская удалилась к себе и почти тотчас же вернулась, держа в руках ларец розового дерева с золотой инкрустацией, воспроизводившей её монограмму.
- Возьмите это, милорд, - сказала она. - Возьмите и храните на память обо мне.
Герцог Бекингэм взял ларец и вновь упал к её ногам.
- Вы обещали мне уехать, - произнесла королева.
- И я сдержу своё слово! Вашу руку, сударыня, вашу руку, и я удалюсь.
Королева Анна протянула руку, закрыв глаза и другой рукой опираясь на Эстефанию, ибо чувствовала, что силы готовы оставить её.
Бекингэм страстно прильнул губами к этой прекрасной руке.
- Не позднее чем через полгода, сударыня, - проговорил он, поднимаясь, - я вновь увижу вас, хотя бы мне для этого пришлось перевернуть небо и землю!
И, верный данному слову, он выбежал из комнаты.
В коридоре он нашёл г-жу Бонасье, которая с теми же предосторожностями и с тем же успехом вывела его за пределы Лувра.
Во всей этой истории, как читатель мог заметить, был один человек, которым, несмотря на тяжёлое его положение, никто не интересовался. Человек этот был г-н Бонасье, почтенная жертва интриг политических и любовных, так тесно сплетавшихся между собой в ту эпоху, богатую рыцарскими подвигами и в то же время любовными похождениями.
К счастью - помнит ли или не помнит об этом читатель, - мы обещали не терять его из виду.
Сыщики, арестовавшие его, препроводили его прямым путём в Бастилию и там, трепещущего, провели мимо взвода солдат, заряжавших свои мушкеты.
Затем, оказавшись в полуподземном длинном коридоре, он подвергся со стороны своих провожатых самому жестокому обращению и был осыпан самыми грубыми ругательствами. Сыщики, видя, что имеют дело с человеком недворянского происхождения, обошлись с ним, как с последним нищим.
Спустя полчаса явился писарь, положивший конец его мучениям, но не его беспокойству, дав распоряжение отвести его в комнату для допроса. Обычно арестованных допрашивали в их камерах, но с г-ном Бонасье не считали нужным стесняться.
Двое конвойных, схватив злополучного галантерейщика, заставили его пройти по двору, ввели в коридор, где стояло трое часовых, открыли какую-то дверь и втолкнули его в комнату со сводчатым потолком, где были только стол, стул и где находился комиссар. Комиссар восседал на стуле и что-то писал за столом.
Конвойные подвели арестанта к столу и по знаку комиссара удалились на такое расстояние, чтобы они не могли слышать допроса.
