В девять часов д'Артаньян был у гвардейских казарм и нашёл Планше в полной готовности. Четвёртая лошадь уже прибыла.
Планше был вооружён своим мушкетом и пистолетом.
У д'Артаньяна была шпага и за поясом два пистолета. Они сели на лошадей и бесшумно отъехали. Было совершенно темно, и их отъезд остался незамеченным. Планше ехал сзади, на расстоянии десяти шагов от своего господина.
Д'Артаньян миновал набережные, выехал через ворота Конферанс и направился по дороге, ведущей в Сен-Клу, которая в те времена была гораздо красивее, чем теперь.
Пока они находились в городе, Планше почтительно соблюдал дистанцию, которую он сам для себя установил, но, по мере того как дорога делалась всё более безлюдной и более тёмной, он постепенно приближался к своему господину, так что при въезде в Булонский лес он естественным образом оказался рядом с молодым человеком. Мы не станем скрывать, что покачивание высоких деревьев и отблеск луны в тёмной чаще вызывали у Планше живейшую тревогу. Д'Артаньян заметил, что с его слугой творится что-то неладное.
- Ну-с, господин Планше, что это с вами? - спросил он.
- Не находите ли вы, сударь, что леса похожи на церкви?
- Чем же это, Планше?
- Да тем, что и тут и там не смеешь говорить громко.
- Почему же ты не смеешь говорить громко, Планше? Потому что боишься?
- Да, сударь, боюсь, что кто-нибудь нас услышит.
- Что кто-нибудь нас услышит! Но ведь в нашем разговоре нет ничего безнравственного, милейший Планше, и никто не нашёл бы в нём ничего предосудительного.
- Ах, сударь! - продолжал Планше, возвращаясь к главной своей мысли. - Знаете, у этого Бонасье есть в бровях что-то такое хитрое, и он так противно шевелит губами!
- Какого дьявола ты вспомнил сейчас о Бонасье?..
- Сударь, человек вспоминает о том, о чём может, а не о том, о чём хочет.
- Это оттого, что ты трус, Планше.
- Не надо смешивать осторожность с трусостью, сударь. Осторожность - это добродетель.
- И ты добродетелен - так ведь, Планше?
- Что это, сударь, блестит там? Похоже на дуло мушкета. Не нагнуть ли нам голову на всякий случай?
- В самом деле… - пробормотал д'Артаньян, которому пришли на память наставления де Тревиля, - в самом деле, в конце концов эта скотина нагонит страх и на меня.
И он пустил лошадь рысью.
Планше повторил движения своего господина с такой точностью, словно был его тенью, и сейчас же оказался с ним рядом.
- Что, сударь, мы проездим всю ночь? - спросил он.
- Нет, Планше, потому что ты уже приехал.
- Как это - я приехал? А вы, сударь?
- А я пройду ещё несколько шагов.
- И оставите меня здесь одного?
- Ты трусишь, Планше?
- Нет, сударь, но только я хочу заметить вам, что ночь будет очень прохладная, что холод вызывает ревматизм и что слуга, который болен ревматизмом, плохой помощник, особенно для такого проворного господина, как вы.
- Ну хорошо, Планше, если тебе станет холодно, зайди в один из тех кабачков, что виднеются вон там, и жди меня у дверей завтра, в шесть часов утра.
- Сударь, я почтительнейше проел и пропил экю, который вы мне дали сегодня утром, так что у меня нет в кармане ни гроша на тот случай, если я замёрзну.
- Вот тебе полпистоля. До завтра.
Д'Артаньян сошёл с лошади, бросил поводья Планше и быстро удалился, закутавшись в плащ.
- Господи, до чего мне холодно! - вскричал Планше, как только его хозяин скрылся из виду.
И, торопясь согреться, он немедленно постучался у дверей одного домика, украшенного всеми внешними признаками пригородного кабачка.
Между тем д'Артаньян, свернувший на узкую просёлочную дорогу, продолжал свой путь и пришёл в Сен-Клу; здесь, однако, он не пошёл по главной улице, а обогнул замок, добрался до маленького уединённого переулка и вскоре оказался перед указанным в письме павильоном. Павильон стоял в очень глухом месте. На одной стороне переулка возвышалась высокая стена, возле которой и находился павильон, а на другой стороне плетень защищал от прохожих маленький садик, в глубине которого виднелась бедная хижина.
Д'Артаньян явился на место свидания и, так как ему не было сказано, чтобы он возвестил о своём присутствии каким-либо знаком, стал ждать.
Царила полная тишина - можно было подумать, что находишься в ста лье от столицы. Осмотревшись по сторонам, д'Артаньян прислонился к плетню. За этим плетнём, садом, за этой хижиной густой туман окутывал своими складками необъятное пространство, где спал Париж, пустой, зияющий Париж - бездна, в которой блестело несколько светлых точек, угрюмых звёзд этого ада.
Но для д'Артаньяна всё видимое облекалось в привлекательную форму, все мысли улыбались, всякий мрак был прозрачен: скоро должен был наступить час свидания.
И действительно, через несколько мгновений колокол на башне Сен-Клу уронил из своей широкой ревущей пасти десять медленных ударов.
Что-то зловещее было в этом бронзовом голосе, глухо стенавшем среди ночи.
Но каждый из этих ударов - ведь каждый из них был частицей долгожданного часа - гармонично отзывался в сердце молодого человека.
