К базарам потянулись скрипучие телеги.
Под гортанные понуканья калмыков шествовали верблюды, груженные коврами, сыром, шерстью. Следом безропотно плелись ослы, время от времени посылая в знойный воздух отчаянные вопли. Через час на обоих астраханских базарах земля будет ломиться от сентябрьского изобилия — помидоров, арбузов, яблок, рыбы всех видов, живых гусей, кур, уток…
Разноголосый звон колоколов зазвучал по всей Астрахани.
Богомолки мели подолами деревянные мостовые; по выжженной, как черепок, земле гулко стучали каблуки прохожих.
Хозяйки не спеша отпирали ставни, раскрывали запертые на ночь окна. Выгибали спины проснувшиеся кошки, потягивались собаки.
Обитатели маленького флигеля, который приютился за домом купца Догадина, этим утром проснулись раньше обычного. Сразу после завтрака вся семья окружила худенького белокурого мальчика лет девяти.
Мать, Екатерина Прохоровна, провела гребешком по светлым его волосам, оправила голубую косоворотку и перекрестила:
— Ну, с Богом. Слушайся батюшку, учителям отвечай хорошо.
Она строго глянула в глаза сыну, прижала губы к его лбу и поднялась. Встала и сидевшая рядом няня и проворно сунула что-то мальчику в руку.
— Тут прянички тебе испекла, на казенных-то харчах радости мало. Как хорошую отметку дадут, глядишь, и съешь пряник-то…
А рядом стрекотали сестры:
— Боря, ты не забывай: в субботу будем домашний спектакль разыгрывать. Костюм тебе придумаем.
— А мы еще красного змея будем делать, — сказал младший брат Михаил, большой любитель мастерить.
Провожать Бориса за ворота дома вышло все семейство. Тут круглые щеки белоголового мальчика покраснели, глаза под выпуклым упрямым лбом заблестели.
— Ну чисто барашек новорожденный, — не удержалась няня.
Мальчик встретил строгий взгляд матери, коротко вздохнул и пошел от дома, направляясь в сторону духовного училища. Его взяли туда учиться после смерти отца, учителя словесности, за казенный счет.
…Здесь время измеряли звуки. Колокол, назойливо звеня, будил их в шесть часов утра. Раздавалось металлическое стуканье длинного рукомойника. Затем ровный гул голосов: читали молитву. И — уроки.
Густо звучал голос батюшки на уроке Закона Божьего.
— «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою…
И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою… И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему…
И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку…»
Поп рассказывал историю о том, как Бог дал Адаму жену его Еву и она родила ему сыновей Каина и Авеля.
— Уразумели? Повтори… Ну ты, Лимов.
— «И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лицо его жизнь…»
— Не жизнь, но дыхание жизни! — Батюшка поднял палец.
Сидевший впереди Бориса сумрачный, с жесткими длинными волосами Вася по фамилии Кучерявый басовито спросил:
— Батюшка! За семь дней Бог создал мир, потом Адама, жену его Еву. Больше никого не создал. На ком же тогда женился Каин? Людей ведь иных не было.
Батюшка вскинул косматые брови. От резкого движения очки у него сползли на самый кончик носа.
— Это что же, Кучерявый, ты усомневаешься в Библии? Ну-ка поди вон из класса, нечестивец болтливый!.. И на исповеди скажешь отцу Амвросию, какие сомнения неразумные тебя посещают, какая гордыня обуяла.
…Купола Успенского собора блестят на солнце, желтая листва шелестит под ногами.
В церковный праздник — Крестовоздвижение — мальчиков духовного училища повели в главный собор Астрахани, располагавшийся в центре города, за кремлевскими стенами.
Сегодня служил молебен сам епископ. При входе в церковь расстелен богатый голубой ковер. Развеваются подолы длинных черных одеяний служителей. Сияют начищенные подсвечники. Долговязый семинарист держит огромную свечу. В дверях епископу поверх черной сутаны набрасывают белое одеяние. Потом он таинственно и долго молится в алтарной части. А выходит уже не в белом одеянии, а в голубом. Голос у него мощный и мягкий. Движения плавные, как у приезжего актера в опере «Жизнь за царя», что пел Сусанина. И вообще лицом походит на Ивана Сусанина. Так кажется Боре Кустодиеву. Переодевание, блеск парчи, сияние свечей, таинственный голос — все это как в театре.
Боря стоит рядом с Митей Лимовым, покладистым своим соседом, а с другой стороны Вася Кучерявый.
Митя то и дело шепчет: «Ой, как божественно!» Старший воспитатель не сводит с мальчиков глаз, и Вася мрачнеет с каждой минутой.
А Боря переводит взгляд с расшитой мантии на бархатную красную митру, с нее — на отраженный в золотом кресте багряный цвет.
Начались поклоны, сопровождаемые хором женских голосов. Чем ниже кланялся епископ, тем громче становились звуки, тем быстрее и быстрее произносились слова: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи…»
