Виктор Эльпидифорович родился в Саратове в семье железнодорожного служащего. Когда ему исполнилось три года, мальчик неудачно упал и сломал позвоночник. Стал расти горб. Это породило в характере юноши любовь к одиночеству, уединению, к рисованию. Оттого, едва ступив на самостоятельный путь, стал учиться в том самом Училище живописи и ваяния в Москве. Кроме того, как он говорил, кончил «лучшую школу для художников» — Лувр. Увлекался французскими импрессионистами, но не стал подражать, а постепенно вырабатывал собственный стиль. Его критиковали, ругали, а он молча сносил хор злобных голосов. Слабый телом, художник оказался титаном духа. Он твердо верил в свое призвание.
Париж — Парижем, но его влекут русские просторы, усадебные здания — и несовременные женщины. Его дамы в старинных платьях, причем ни одной яркой краски, все как бы размыто временем, но в них сохранилось очарование, тургеневская поэтичность.
Не найти у Борисова-Мусатова точных копий Введенского, и вместе с тем дворец то и дело просматривается на картинах. И все как бы видится в воспоминаниях. Воспоминанием и тоской по счастью, недоступному художнику, проникнуты все полотна Мусатова. Он болен, он таскает на спине вечную тяжесть — горб, делавший его похожим на карлика. И при этом у него крупная, прекрасная голова, красивые черты лица.
Художнику была нужна натура, прежде всего терпеливая женщина. К счастью, эту роль смолоду исполняла его сестра Елена. А потом он женился на девушке по имени Елена, и этих двух Елен можно видеть почти на всех его картинах. А их прически? Они не имеют ничего общего с модой начала XX века — это завитые локоны, почти букли.
Мусатова не влекут психологические черты, не нужны подробности пейзажа, ему важно дать почувствовать, что жизнь среди природы, в усадьбах столь же прекрасна, сколь и быстротечна. Призрачные дамы его стоят у водоема, в парке, на фоне введенского дома, белеющего вдали.
Почувствовав, что рисунок — не самая его сильная сторона, Мусатов меньше уделяет внимания четким линиям, точности мелких деталей, и на первое место выходит цвет, гамма, колорит, подчиненные музыкальному ритму. К счастью, и там, в саратовской усадьбе Зубриловка, и здесь его сестра позирует ему, а жена музицирует. С веранды доносится тихая, приглушенная музыка — и рождается колорит бледно-зеленых, бледно-голубых, сиреневых, серовато-жемчужных тонов.
Счастливым стал для художника день, когда его знакомая подарила ему целый сундук старинных платьев, юбок с кринолинами, шалей, кружев и т. п. Стало легче воплощать свои видения, мечтания о прошлом.
Художники, как и поэты, обладают особым, прозорливым зрением, они острее чувствуют хрупкость мира (особенно если преследуемы какой-то болезнью, — исключением был лишь Кустодиев). Борисов-Мусатов, как и Блок, ощущал не просто время, но и его будущую жестокость, агрессивность. Он хотел жить тем, что дорого, — образами тургеневских девушек, Татьяной Лариной, ими он грезил, они стали его героинями. А действие он переносил не только в XIX век, но и дальше, вглубь, к XVIII веку.
В наше время искусствоведы пишут, что Борисов-Мусатов постиг законы импрессионизма и даже преодолел их, уйдя в свой внутренний мир. Однако при жизни критики направляли в художника острые, ядовитые стрелы. Прянишников произнес приговор: «Переборщил», а другой припечатал: «Все это отсебятина».
Но Мусатов умел их не слушать. Он вообще любил тишину. Его картины напоминают старинные фрески. А еще — гобелены. Чувствуя, что мир теряет гармонию, художник спешит ее запечатлеть. Об этом говорят и названия картин: «Гармония» (1900), «Гобелен» (1901), «Осенние мотивы». В «Гобелене» приглушенные созвучия, в «Реквиеме» — осенние краски, а в картине «Призраки» человеческие фигуры проходят словно сгустки белого тумана, загадочные и отрешенные. «Изумрудное ожерелье» полно жажды жизни, ликования. Восемь женщин, одна за другой в парке, они то ли стоят, то ли идут, но какая устойчивость, уверенность в такой фронтальной композиции, а в красках — сколько нежности, гармонии, покоя! Такими картинами можно лечить неустойчивую психику современного человека.
В дневниках Мусатова есть запись: «Мои помыслы — краски, мои краски — напевы». И еще: «Когда меня пугает жизнь, я отдыхаю в искусстве и в музыке».
Но однажды случилось так, что краски зазвучали с бетховенской страстью. Это было, когда он писал «Водоем» и когда понял, что безвозвратно влюблен в супругу своего товарища — Надежду Юрьевну Станкевич.
Ее похвала, вырвавшийся из ее груди восторг при виде картины «Водоем» были сильнее, чем какие-либо статьи критиков, это подействовало, как бокал шампанского. Да и сама она — как шампанское: весела, энергична, увлекательна, в глазах — искорки, способные зажечь окружающих. Ее смех, ее интерес к живописи, музыке, ее деятельное отношение к людям («Вам помочь?.. Может быть, привезти краски из Парижа?»).
