Кроме подготовки наряда для праздника я развлекался еще и тем, что составлял списки всего подряд: от вещей в спальне до названий рек, текущих по южным равнинам. Пускай это занятие не приносило пользы, мне нравилось выводить ровные ряды слов на шероховатой, плотной бумаге, которую лха предпочитали ткани и коже. Я писал на обоих языках: нашими буквами, округлыми и украшенными завитками, будто кудрявой шерстью, и буквами ремет, длинными, с тонкими шеями и извивающимися змеиными хвостами. Шаи говорил, что когда-то, очень давно, они изображали настоящие предметы. Закорючка «нун» была речной волной, а «мем», по начертанию похожая на слог «ня»[1], — ушастой совой. С этой буквы начинался глагол «слышать», а сов когда-то считали слепыми птицами, летающими только по слуху.
В конце концов я начал записывать все подряд, порою даже то, что сам придумал… По счастью, время не пощадило те записи, и никто никогда не увидит моих жалких попыток свести в одном стихе рыбу и выдру[2].
Но этим я занимался вечерами; а утром, умывшись и пригладив щеткой искрящую шерсть, приходил в сад, прислонялся носом к холодному стеклу и следил, как снег засыпает горы и город, — в этом году влажные ночные туманы не подымались над озером Бьяцо, и некому было растопить его. Кусты на склонах, стены Перстня и поля вдалеке поросли щетинками инея; качающиеся над улицами столицы дарчо заледенели и, кажется, позванивали на ветру, как колокольчики на кхатанге. Сугробы лежали нетронутыми на плоских крышах домов, прирастая с каждым днем;по этой белизне скакали вороны, черные, как выпавшие из очага угли, оскальзываясь на насте и распуская для равновесия веера широких крыльев.
Мне ясно было, что пропажа тумана как-то связана с «внутренним жаром» Кекуит, о котором говорила Нехбет. Но зима, противу предостережений богини, казалась не слишком суровой. По крайней мере, озеро Бьяцо так и не замерзло; его темно-серые волны лениво лизали пристань Перстня и пятки чортенов на далекой площади, в особо ветреные дни добираясь даже до мощеной дороги, по которой богам предстояло идти в город, на Цам.
Лха, к моему недоумению, не особо-то готовились к торжеству. Шаи в ответ на все расспросы отшучивался, а Сиа и вовсе заявил, что никуда не пойдет.
— Все эти ваши танцы в масках и казни перед толпой — дикость, — отрезал он. — Я сто лет уже повторяю, что надо от них избавиться… Как попугай, честное слово! Но кто меня слушает?
— Танцы красивые. А про линга Падма говорит, что они преступники и им бы все равно головы отрубили, — возразил я, сунул палец в миску со сладкой патокой, где отмокали ломти баранины, и с наслаждением облизал его.
— Ну-ка прекрати! Кто твою шерсть есть будет? И мало ли что она говорит, — ворчливо отозвался лекарь; как на беду, в это время сама вороноголовая вошла в кумбум. — Падма, зачем ты учишь ребенка плохому?
— Чему это плохому? — подозрительно сощурилась та. — Аа, я знаю! Ты опять про линга. Но я тебе и раньше говорила, и сейчас повторю — нет тут ничего плохого. Ты, Сиа, просто не знаешь, кто попадает во внутренний круг…Так что поверь на слово, — оставлять их в живых, да еще и кормить-поить задаром, было бы несправедливо.
— Но зачем казнить на глазах у всех? У детей?
— А что, пусть смотрят! Злодеи устрашатся, праведники — порадуются, что сами нагрешить не успели; дети получат ценный урок. Кругом выгода!
Лекарь только страдальчески вздохнул и повернулся к нам задом, а к тарелкам, мискам и кускам мяса — передом. Но стук ножа, которым он разрубал клубни имбиря, звучал крайне обиженно.
— Падма, а помнишь, во время прошлого Цама народ кричал «прими эту жертву»? — спросил я, когда смотреть на сутулую спину слоноликого уже не было мочи. — Они правда что-то жертвовали или нет? Ведь Железному господину ничего не поднесли — ни шо, ни мяса, ни торм?
— Зачем ему ваши тормы! Ты должен знать, что ему жертвуют; разве ты сам не был на площади и не отдал кусок своей маленькой, глупой душонки?
— Как это?! — испугался я. — Это что, у меня теперь души нет?
— Да не боись! Ты же не всю отдал. Душа — она как растение или червяк; отрезанное прирастает обратно.
Тут я задумался.
— Если червяка разрезать ровно напополам, получится два червяка; а если душу — получится две души?
Маленькая демоница озадаченно почесала затылок.
— Спроси лучше Камалу. Это она у нас знаток в таких вопросах.
— Зачем же вы воруете души?
— Во-первых, это не ко мне, — отмахнулась Падма. — Их забирают почжуты. Во-вторых, они берут только то, что вы сами отдаете, так что это не воровство. К тому же ты бы видел эти души! Трава морская, плесень сердечная… В руки брать противно. Шеныкаксомы, которые ползают по дну и подбирают грязь, которая никому больше не нужна.
Вороноголовая поднесла ладонь к лицу, изобразила пальцами шевелящиеся рыбьи усы и звонко рассмеялась. Мне же вспомнились катающиеся по камням старики с железными четками и волны слабости и тошноты, долго еще накатывавшие на меня после Цама. Хороши сомы, нечего сказать.
***
