Но в тот раз Шаи не дал мне долго любоваться на работу; пока я, раскрыв рот, пялился наверх, он уже высмотрел что-то интересное и, схватив меня за лапу, поволок вперед. Миновав толпы переселенцев (они были слишком заняты тасканием грузов и перебрасыванием кирпичей, чтобы смотреть на нас) и несколько десятков надсмотрщиков (те не снисходили до того, чтобы повернуть морду к нищему старику и его «внуку»), мы добрались до небольшого дома, в котором отдыхали от трудов праведных шенпо. Тот явно слепили на скорую лапу: недосушенные кирпичи уже расползались от дождей и снега, и по беленым стенам стекали кроваво-красные ручейки глины. На окнах были толстые ставни, но приоткрытая дверь тихо поскрипывала.
— Иди глянь, есть кто внутри? — выдохнул на ухо Шаи, обдав меня вонью крепкого санга; я и не знал, что он так пьян, когда мы отправились вниз! Это, да еще и вкупе с приказом нарушить покой слуг Железного господина, изрядно пугало.
— Ты уверен, что это хорошая мысль?..
— Иди-иди! Если что, скажешь, что заблудился. Ты мелкий, тебе ничего не сделают, — отвечал лха. Поежившись, я шагнул внутрь.
В доме было темно: только на низком столе тлела масляная плошка. Рядом, в пятне тусклого света желтели разбросанные в беспорядке свитки; некоторые свешивались до самого пола, так, что от разбухших краев подымались разводы влажной грязи. Я огляделся по сторонам — вроде никого! — и подкрался поближе, чтобы глянуть на написанное. Было так же страшно, как тогда, когда я пытался воровать в классе Ишо. Когда я потянулся за одним из свитков, с пальцев аж капал пот.
Я почти коснулся его, но тут раздался мощный, глубокий храп! Едва проглотив истошный визг, я отскочил назад и уставился на спящего шена.
Тот примостился на стуле, скрестив лапы на груди; голова откинута назад, нос смотрит точно в потолок, плоский язык свисает из распахнутого рта… Лицо спящего показалось мне знакомым; может, я сталкивался с ним в Перстне, когда был там в услужении? Наверняка, но было здесь и что-то другое! А потом я заметил одну странность: слюна, стекавшая из уголка его губ, была бурой и густой, как смола. Такое встречается у тех, кто жует корень бхога; тогда понятно, почему он так крепко спит посредине дня! Сиа рассказывал, что жевательный корень придает бодрости — можно аж три ночи к ряду не спать. Но тем, кто злоупотребляет этим растением, приходится расплачиваться — сонными приступами и много чем еще.
— Шаи, — позвал я, высунувшись из-за двери. — Заходи! Здесь есть шен, но он не проснется. Еще не скоро.
Лха не заставил себя долго ждать; проскользнув внутрь, он сразу же направился к столу, одарил похрапывающего шена презрительным взглядом и схватил какой-то из свитков. Его глаза жадно забегали туда-сюда; но скоро Шаи разочарованно вздохнул.
— Я ничего в этом не понимаю, Нуму, — пробормотад он, откладывая свиток и потирая костяшкой пальца морщинистую переносицу. — Здесь явно речь о Кекуит… Но если бы я помнил, что это значит! Все эти знаки и символы… Три жизни назад я знал их, а теперь это просто пятна чернил. Но все равно стоит срисовать… Может, с книгами удастся разобраться… Постой снаружи: предупредишь, если кто-то будет идти.
Не успел я шагнуть к дверному проему, как вдруг чья-то тень заслонила лившийся из него свет; я молча потянул Шаи за рукав.
— Спрячься куда-нибудь и сиди тихо, — одними губами шепнул лха; растерявшись, я забился в первую попавшуюся щель между стоявшими у стены ящиками и мешками, неудобно вывернув левую лапу. Та сразу начала затекать, но шевелиться и менять положение я побоялся. Пришлось, стиснув зубы, терпеть.
Тихо щелкнул засов; дверь затворили изнутри. Я не услышал шума шагов, но скоро мимо меня проплыли две белые фигуры — точно два духа, не ступающих по земле; но это были, конечно, не призраки, а женщины Палден Лхамо. Одна из них, с русой гривой, заплетенной толстыми косами, склонилась над столом и достала из-за пазухи лист тонкой до прозрачности бумаги и заточенный уголек. Вторая, красноволосая, сторожила, оглядываясь по сторонам.
Но не успели они сделать то, за чем пришли, — чем бы это ни было, — как мешок, в который я упирался пяткой, пошатнулся и завалился на бок. Женщины, вздрогнув, вытянули шеи и уставились в одну сторону. Та, что держала бумажку, чуть кивнула; ее подруга, медленно ступая, стала подбираться ко мне. Сквозь рыжую мглу я увидел ее растопыренные подрагивающие пальцы, унизанные медными кольцами, раздувающиеся ноздри и, главное, неподвижные, стеклянисто-зеленые глаза. Женщина будто бы была слепой?..
Ей оставалось только протянуть лапу, чтобы ухватить меня за шкирку, но тут мирно храпевший шен зашелся каким-то жутким бульканьем и кашлем. Этот шум разбудил его самого; мужчина вскочил со стула и недоуменно уставился на гостей.
— Какого дре вы тут делаете?! — завопил он, вращая глазами и украдкою вытирая накапавшую на чуба слюну.
