— Похвальное желание, юноша, — пропел он мягким, густым голосом. — Но этому горемыке уже ничем не поможешь. Как и тому, чье имя он произнес. А чье имя он произнес, известно ли?
Это он спросил, уже оборотившись к прислужнику гомпы, стоявшему неподалеку.
— Один паломник утверждает, что Тонце Зума… это, вроде бы, сотник на Стене.
— Что же тот сделал?
— Да кто теперь разберет, — равнодушно отвечал прислужник, почесывая бровь пером, отчего ее рассек синий чернильный шрам. — Может, цампы в тарелку не доложил, а может, с чужой женой переспал.
— Жаль все же! И жизнь, и посмертие погубил за какого-то сотника…
Видя, что жрец в благодушном настроении и не прочь поговорить, я решился расспросить его:
— А что с ним, дяденька? Что он сделал?
— Нездешний ты, что ли? — он почесал грудь в мягких светлых волосах, с любопытством оглядывая меня. — А, вижу! Глаза у тебя желтые, как у рогпа. Далеко же ты забрался, молодой рогпа! Ну, слушай — не приведи Норлх, пригодится! Видишь тот жернов? Если положить в него одно горчичное зерно и растереть, назвав имя своего врага, он тотчас умрет. И не важно, стар он или молод, беден или богат. Но и душу просящего заберет Железный господин — такова цена мести! Любой может прийти сюда, к этому камню; останавливать просящих запрещено… А потому каждый князь, каждый оми должен помнить, что обиды не проходят даром.
В это время двое шенов — уже в черных одеждах Перстня — зацепили мертвеца большими крюками и поволокли прочь, оставляя борозду в свежем снегу. Завороженный этим зрелищем, я не сразу понял, что чей-то голос окликает меня.
— Господин? — снова обратились ко мне, на сей раз потянув за рукав. Тут я наконец обернулся и чуть язык не откусил от неожиданности — это был молодой ученик… теперь уже шен, которого чуть не искалечила Падма! Его раны зажили, но на их месте остались бугристые розовые рубцы, особенно заметные на пальцах и предплечьях — там, где короткая шерсть не могла прикрыть увечий.
— Привет? — выдавил я наконец, решив, что пялиться на чужие болячки невежливо.
Шен высунул язык и поклонился. Густая, светлая грива и зеленые глаза выдавали в нем выходца из восточных лесов; и лапы у него были длинные и жилистые, как у обезьяны. Темно-бурое пятно, расползавшееся вокруг его правого глаза, придавало морде шена задумчивое, почти грустное выражение.
— Не сочти за дерзость, господин, — с робостью и в тоже время важно сказал он. — Позволь представиться: я Тридра Лунцен, слуга Железного господина. Я увидел тебя в толпе и решился подойти. Мне нужно извиниться перед тобою.
— Угу, — ответил я, не зная, что еще сказать (и что мне позволено говорить!); но шен принял мою немногословность как должное.
— Ты прав, господин. Слова мало значат; слова легковесны! Но поверь мне — после нашей встречи я много размышлял и понял, что был неправ тогда. Не только потому, что поднял лапу на небожителя, но и потому, что обидел старика и его веру. Я постарался исправить то, что сделал — нашел того бедняка и помог его внучке; втайне, конечно, чтобы не пугать его…Не подумай, господин, я говорю об этом не для того, чтобы похвастаться, а чтобы… чтобы спросить — могу ли я как-то послужить тебе, чтобы отплатить за твою доброту?
Признаться, тут я хотел послать приставучего Тридру куда подальше и продолжать скучать в одиночестве; но тот опередил меня, выпалив:
— Я вижу, тебе невесело сидеть тут. Пойдем со мной — я знаю, где можно развлечься.
Я посмотрел на солнце, уныло ползущее над сизой от холода столицей. Шаи должен был вернуться через два часа, не раньше.
— Ладно, только недолго!
