— Ты права — мы все идем по пути, знаем это или нет; и те, кто исповедует учение, и те, кто отверг его… даже те, кто никогда о нем и не слышал. А все же двух похожих дорог нет. Мою можно сравнить со слепотой: как бельма год за годом застилали мне глаза, заставляя видимый мир исчезать во мраке, так и ум мой слепнет — или прозревает — мало-помалу исчезая; не как хворост в огне, а как соль в воде. Твоя дорога иная; можно сравнить ее с молнией, в один миг проходящей все небо из предела в предел. Пока молния существует, она пылает ярко; но пока она не погасла, ее путь не завершен. Да, тебе придется пройти через ночь и смерть. И все же помни…
Пальцы Кхьюнг скользнули по тяжелой ткани, будто гладя ее.
— Ничто не напрасно.
И тут случилось нечто странное: Палден Лхамо вздохнула, закрыла глаза, и красноватая от кармина слеза скатилась из-под белых ресниц. Капля упала рядом с обитым серебром носком ее сапога и осталась темнеть на полу. Богиня поклонилась пленнице.
— Спасибо. Если хочешь, я отпущу тебя.
— Нет, не нужно. Лучше вели посадить вместе с другими, чтобы я могла утешить их перед казнью.
— Как пожелаешь, — пожала плечами Селкет и, уже не задерживаясь, пошла прочь.
— Надеюсь, что твое страдание прекратится, — пробормотала ей вслед Кхьюнг. — И твое, Нуму.
Я снова пожал лапу старшей — и, может, единственной уцелевшей? — из сестер Сэр, а потом кинулся вдогонку за Палден Лхамо, пока стражи не очнулись от чар. Когда мы покинули темницу, была уже полночь; луна взобралась высоко над княжеским дворцом, заливая все вокруг бледным светом. И все в нем изменилось: окна домов блестели, как чешуя, крыши торчали подобно спинным гребням, навесы распластались плавниками, мосты стали костлявыми жабрами, курильницы — выдыхающими пар ноздрями; а стеклянные купола теплиц пучились водянистыми глазами. Бьяру, словно морское чудовище, плыл сквозь бездонный океан, и его кровь была молочной и ледяной. Среди окружающих черноты и белизны только плащ Селкет рдел, как кровавое пятно.
— Я признательна тебе за помощь, Нуму, — обратилась она ко мне. — Этот разговор был очень полезен.
— Так может тогда в знак благодарности велишь отпустить шанкха — всех, а не только Кхьюнг?
Богиня посмотрела на меня с издевательской усмешкой.
— Жертвоприношение состоится в назначенный срок. Но я обязательно отплачу тебе — в этом не сомневайся.
И, оставив повозку с яком и возницей в моем распоряжении, она исчезла в темноте.
***
В день накануне Цама я увидел, как белоракушечников гонят по улицам города, точно стадо овец — цыкая, покрикивая, понукая кнутами и палками, — к площади Тысячи Чортенов, где им предстояло всю ночь ждать казни. Тогда мое терпение лопнуло; плюнув и на страх, и на данное Падме обещание, я отправился прямиком в Коготь.
Дворец казался заброшенным; все двери были заперты. Никто не попался мне навстречу, пока я шел белыми коридорами до чертогов, где обычно спали вороноголовые. Сейчас был день, черед Падмы, и я надеялся застать ее там, но вместо этого увидел Камалу и Пундарику. Они растянулись на новом, парном ложе, закрыв глаза, запрокинув подбородки, подергивая иногда длинными пальцами, у основания когтей отмеченными синевой. Повинуясь неслышным приказам, за окнами дворца кружился рой больших черных птиц. Кого они стерегли внизу? Шанкха?..
— Что ты здесь делаешь? — раздался у меня над ухом голос Падмы. От неожиданности я вскрикнул и подскочил на добрый локоть в высоту.
— Я же велела тебе не приходить! — прошипела она, больно хватая меня за плечи и выволакивая прочь из покоев. — Здесь опасно! Убирайся немедленно!
— Нет! — изогнувшись всем телом, я вырвался, отбежал на два шага и гневно топнул лапой. — Я не ребенок, Падма, и не нуждаюсь в защите! Я хочу быть здесь и знать, что происходит. Шанкха завтра казнят, а мы ничего не сделали с этим!
Вороноголовая горько усмехнулась.
— Что ж! Ты прав; ты не ребенок и не слуга. Я не могу приказывать тебе, Нуму — оставайся, если хочешь. Сегодня до рассвета все соберутся, чтобы подготовиться к Цаму. Приходи и ты — тогда я все расскажу.
Чуть успокоенный, я отправился в свою прежнюю спальню, ждать назначенного часа. Там, как и прежде, золотое солнце протягивало с потолка ладони-лучи, а на стенах эмалевые звери и птицы играли в стеклянном тростнике. Постель была примята: я не заправил ее как следует, когда ночевал здесь последний раз. От белья чуть заметно пахло шерстью… и почему-то цветущей ряской. Я медленно опустился на простыни, стараясь попасть в старые следы; потом стянул сапоги, положил голову на подушку и неожиданно крепко заснул.
