— Я нашла кое-что в пещере Шаи, что колдуны пропустили. Не стоит слишком полагаться на чары; не стоит недооценивать нас, простых смертных! Ведь и Шаи не был колдуном… Зато несколько жизней назад он был Меретсегер, инженером месектет. Ну а Стена — это, по сути, всего лишь продолжение корабля. Шаи разобрался в ее устройстве и догадался и о том, что хотели сделать с ней белые женщины; он даже сумел объяснить это Нозе. И хотя мне пришлось прочитать кучу заумных книг, я тоже поняла: если перевязать узлы внутри Стены так, как показано на этих чертежах, то все в ней начнет двигаться в обратную сторону. Иначе говоря, Стена начнет не отдавать жар, а вытягивать его из мира, собирая будто в огромную чашу…
— И ты, конечно, можешь подтвердить свои слова чем-то, кроме этих бумажек?..
— В этом и была главная проблема! Когда я убедилась, что шены Ун-Нефера здесь ни при чем, я попросила их изучить места на Стене, отмеченные Шаи — и они не нашли ничего странного. Все работало, как должно. Но ты и так об этом знаешь, правда? Ты знаешь, что белые женщины только испытывали твой замысел, шаг за шагом, узел за узлом, и готовились втайне, перед тем как нанести настоящий удар — сегодня, в день, когда механизмы Стены наконец будут приведены в движение. Вот почему мне пришлось ждать так долго, до последнего! Если бы я открылась раньше, никто не поверил бы; а ты, чего доброго, еще влезла бы мне в голову и лишила разума, как Камалу! Да, не смотри на меня так! Неужели ты думаешь, я не вижу, что ты сделала с ней? Во что она превратилась?..
Голос Падмы задрожал; но она быстро справилась с собой и отрезала:
— Все это неважно. Теперь у меня будут доказательства. Я уверена, прямо сейчас, когда шены подымаются на Стену, белые женщины идут следом, пряча в рукавах кинжалы — или таблички с заклятьями, не знаю уж, что нынче в ходу у колдунов! — чтобы ударить их в спину. Когда Уно спустится сюда, я расскажу ему все, и он сам сможет убедиться, что ты предала его. Единственное, чего я до сих пор не понимаю, — зачем? Пока твой брат пытается спасти этот мир, ты будто пытаешься его разрушить! Для чего… для кого ты готовишь эту чудовищную жертву?!
— Думаю, ты заслуживаешь ответа, — сказала Селкет, все так же улыбаясь. — В награду за усилия… Это не жертва, Падма. Это приманка. Ночь думает, что охотится за мной; но это я охочусь за ночью.
— Ночь? — вороноголовая скривилась, как от зубной боли. — Ты… просто сумасшедшая! Я не… Не могу поверить! Значит, все это — смерть Шаи, многолетний обман… Все это напрасно?
— Ничто не напрасно, Падма. Прислушайся: ты слышишь это? Этот голос, который всегда звал нас из глубины земли, из самого ядра планеты? Теперь он приближается; он наконец покинул свое логово и скоро будет здесь.
Падма замерла как вкопанная; и я притих, навострив уши. Вдруг что-то оглушительно завыло — будто мимо пролетела стрела с привязанными к древку свистунками! Я хотел крикнуть, хотел предупредить, но даже рта не успел раскрыть. Зазвенели подпрыгивающие, бьющиеся тарелки; Утпала распластался на скатерти, уткнувшись обезображенным лицом в белый хлопок; Камала осела на пол грудой волос, костей и шуршащей ткани; Нехбет сползла под стол; Пундарика мягко завалился на бок, как набитый травою мешок. И маленькая храбрая вороноголовая рухнула вниз! Хопеш, которой она продолжала сжимать в ладони, скользнул по доспехам Сияющей богини, оставляя кипящий, рдеющий след; но та даже не шелохнулась.
Я хотел броситься к Падме, проверить ее дыхание, ощупать запястье — хотя бы просто подержать ее в лапах! — но не мог пошевелиться. Не знаю, чары это были или просто ужас. А между тем Селкет стряхнула вниз растопыренную пятерню Утпалы, облокотилась на стол и посмотрела прямо на меня.
— Вот и все, Нуму, — сказала она. — Осталось только дождаться моего брата… и нашего гостя.
— Ты убьешь меня?
— Нет, — почти ласково отвечала богиня. — Будь свидетелем тому, что грядет. Будь моим зеркалом. Я хочу, чтобы ты видел все и помнил все… даже то, что уже успел забыть.
Громкий щелчок раздался внутри моего черепа; щелчок, сопровождаемый жгучей болью, как будто кто-то резко сдернул повязку с раны, отрывая засохшую корку вместе с бинтами. И воспоминания, как кровь и гной, хлынули наружу.
***
