Он как-то странно посмотрел на меня, не поворачивая морды, а только скосив глаза — водянистые и серые, под стать его шкуре. Вообще, этот Зово весь был как хатаг, слишком долго провисевший под солнцем и дождем, — ни одного живого, яркого цвета не осталось на его теле, только тусклые пятна и потеки.
— А ты правда шен Эрлика?
— Уже нет. Но раньше был.
— Значит, ты умеешь колдовать? — спросил я, преисполнившись любопытства. Странствующие шенпо, изредка навещавшие нашу долину, не были искушены в колдовстве. Конечно, они могли рассчитать благоприятный день для того или иного события, прочесть заклинание очищения над водой, зерном или новорожденными ягнятами и провести умиротворяющие или приумножающие пуджи[23], но вряд ли кому-то из них под силу было выдыхать пламя, летать по небу или обратить врага в пыль одним взглядом. А слуги Эрлика, говорят, могли все это — и даже больше.
— Да уж. Умею.
Тяжко вздохнув, Зово опустился на плоский, в бурых прожилках валун и размял затекшую шею. Красноватые отблески огня дрожащими мухами облепили его левое плечо, а за правым виднелись скалы и дорога, уходящая в ночь.
— И что ты умеешь? — осмелев, я тоже присел на камень — правда, на приличном расстоянии от бывшего шена.
— Много чего. Умею лечить и насылать болезни, красть чужое Ла[24], усмирять всяческих дре и лха… Хотя в этом искусстве сейчас нет никакого толку: всех чудищ убили еще до моего рождения, разве что пара Лу еще прячется под водой или в подземных пещерах — но что с них взять, кроме горстки чешуи? Да и демонов с богами почти не осталось.
— Как это? — возмутился я. — А кому же мы тогда торма жжем и масло подносим?
— Богу бессмысленного расточительства еды, видимо, — пожал плечами Зово. — Могли бы и сами съесть — толку больше было бы.
— А Железного господина что, тоже нет? — решил я подловить лгуна на слове. — Кому же ты служил тогда?
— О! Он есть — но ему не нужны ваши дары.
— И ты видел его? Эрлика?
— Видел, — пробормотал Зово, вдруг помрачнев. — Еще как видел.
— А правда, что у него шуба из семи медвежьих шкур, а вместо постели — семь чёрных бобров? А как они не разбегаются? А на бобрах спать не скользко? А какие боги вообще?
— Насчет бобров не знаю. Ну а боги… они как молнии посреди грозы. Когда появляются, мир наполняется светом; когда исчезают — все погружается в темноту, еще глубже, чем раньше.
— Почему же ты больше не служишь им?
— С молниями связываться опасно, — хмыкнул Зово, почесывая щеку слоящимся когтем. — Того и гляди, хвост подожгут!
— Все-то ты врешь, — уверенно сказал я, складываю короткие лапы на груди — как мне казалось, с большим достоинством. — И колдовать наверняка не умеешь, иначе тебя бы из шенпо не выгнали.
— Меня и не выгнали. Я сам ушел. Теперь вот возвращаюсь в столицу, чтобы навестить старых товарищей… — пробормотал Зово и вдруг поднял с земли булыжник размером с голубя-сизаря. — Потрогай-ка.
Чувствуя подвох, я подался вперед и осторожно прикоснулся к камню — на ощупь тот был самым обыкновенным, холодным и чуточку шершавым. Небесным огнем меня не убило, сквозь землю я тоже не провалился, да и лысеть, вопреки предсказанию дяди, вроде не начал. Но тут Зово ухмыльнулся, сжал кулак — и булыжник рассыпался песком в его костлявых пальцах!
— Ух! А как это?..
— Ну так колдовство! — ответил он, отирая лапы о подол, который, впрочем, грязнее стать уже не мог. — Хочешь сам попробовать?
— А я смогу?
— Не попробуешь — не узнаешь. Для начала выбери себе камень… Да, этот подойдет. Теперь представь, что твоя лапа наполняется огромной силой — она ощущается сначала как тепло, потом — как жар и нарастающая тяжесть, будто в кости заливают расплавленный металл. Тяжесть становиться такой непомерной, что выворачивает плечо, почти пригибает к земле. Представь, как придавливаешь этим огромным весом маленький, жалкий камень — и он рассыпается безо всяких усилий, точно горстка муки… Ну, давай!
Я изо всей силы сжал пальцы, но они обхватили твердое, почти нерушимое вещество — никак не муку. Зово довольно рассмеялся, хлопнув себя по ляжке.
— Значит, не быть тебе колдуном. Что ж, есть дела и получше! Будешь чистить блюда в доме какого-нибудь купца или стирать шаровары для оми.
Если честно, такая судьба была совсем неплохой для проданного в услужение сына самадроги, но насмешка, сквозившая в голосе бывшего шена, разозлила меня. Я нахмурился и собирался уже распрощаться с ним — как вдруг Зово примирительно поднял лапы.
— Извини меня, господин Ринум. Мой язык в детстве украла змея, а взамен оставила свое глупое жало. По правде, я хотел поблагодарить тебя. Сегодня ты проявил милосердие — пусть твой дядя и не пустил меня на повозку, в этом не было твоей вины. Тот, кто редко видит добро, умеет ценить его… Поэтому я расскажу тебе кое-что, открывшееся мне во время гадания на узелках. Есть три вещи, которые определят твою судьбу: белая сова, черный бык и красный узел. Не знаю, добро они тебе сулят или зло, но, когда столкнешься с ними, будь начеку.
