Третий мир окружало синеватое свечение — воздушная муть, в которой плавали редкие перистые облака. Под ними простирался океан, весь в доспехах из серого льда; за ним широкими ступенями подымались белоголовые горы. А дальше, соперничая в высоте с горами, раскинулся город такой величины, что, когда на один его конец опустилась ночь, на другом уже начался рассвет. На широких улицах и в домах, похожих на ряды серебряных флейт, я увидел сотни тысяч богов — женщин, мужчин, детей. Некоторые, словно поймав мой взгляд, улыбались и приветливо махали лапами; в одном из широких окон я заметил свое отражение — точнее, моего провожатого. Он походил на темный мячик шириною в ладонь; сзади у него развевался хвост — вроде того, который вешают на зонты и кхатванги, — а спереди блестел большой глаз, выпученный и радужно переливающийся. Должно быть, это и был «ирет», о которых мне рассказывали Сиа и Падма.
— Пер-Мави. Новый Дом, — торжественно произнесла Кекуит. Мы снова поднялись вверх, сквозь течение ветров — к черной пустоте. Там, как спустившийся с потолка паук, висела круглая луна. Ее пористую кожу покрывали впадины, внутри которых я разглядел строения с выпуклыми крышами, похожими на лягушачьи икринки, всплывающие на поверхности весеннего пруда. Иногда их своды раскрывались, выпуская наружу снопы золотых стрел.
— Это манджет, дневные ладьи. Они зовутся так, потому что каждая оживляется жаром собственного маленького солнца. А это — месектет, — не успела невидимая женщина договорить, как голубой диск Нового Дома остался далеко позади; вместо него во всю стену вытянулись восемь Когтей — восемь огромных черных крюков. — Ночные ладьи, совершеннейшие из созданий ремет: не механизмы, не животные, не растения, но все это вместе… и больше этого. Они могут столетиями путешествовать между звезд, изменяться, залечивать раны. производить воду, воздух и пищу для команды, рождать ирет и ушебти, меньших помощников. Восемь лучших месектет — Нун и Нут, Хеху и Хехут, Керх и Керхет, Кеку и я, Кекуит, — были построены для того, чтобы найти новый мир для ремет. И хотя я не достигла своей цели, звезды Тубан, но зато обнаружила этот мир.
Невидимая женщина помолчала, давая мне время поразмыслить над сказанным, а затем вдруг пропела:
— Не от матери, не от отца достаюсь –
Не успеешь родиться, с тобою рожусь.
Хоть не золото я, богачом можешь стать,
Не пожар я, но можешь ты крова лишиться,
Пожелаю — и будешь с красавицей спать
Иль с червем обниматься в холодной гробнице,
Я все время с тобой, хоть не друг и не враг,
От меня убежать не сумеешь никак.
Кто я?
— Это загадка? — я наморщил лоб; порою сестра и дядя играли со мной в загадки, но такой мне раньше слышать не доводилось. — Ммм… дух какой-нибудь? А, я понял! Судьба?
— Правильно! — Кекуит тихо заухала от удовольствия. — Разве это была не судьба? Сходство этой планеты и Старого Дома так велико, что не может быть случайным. Так решил и мой хозяин, Нефермаат; он отправил ирет далеко-далеко — за пределы гор, вглубь южной страны… Туда, откуда пришел ваш народ.
Стена передо мною просветлела, превратившись в небо. Оно было почти белым от водяной пыли, которая от жары никак не могла стать облаками. Внизу зеленел лес — такой густой, что сначала он показался мне ковром исполинского мха. Куда там чахлым кустам Олмо Лунгринг! Деревья здесь были как смотровые башни дзонгов; их раскинутые во все стороны ветви сплетались, составляя балки и опоры, дверные проемы и лестницы, ведущие в тень подлеска. Точно голоса военных труб, звучали повсюду крики неизвестных мне птиц, и, как зоркие дозорные, выглядывали из бойниц-гнезд их птенцы с раскрытыми желтыми клювами. Но, приглядевшись, я различил среди этих живых домов настоящие строения. Они казались давно заброшенными: из расщелин и проемов в стенах росли кусты и целые деревья; с подоконников связками дарчо свисали ленты вьющихся растений с яркими цветами. Большинство крыш обвалилось — их осколки валялись на земле неподалеку, точно скорлупа разбитого яйца, — а уцелевшие походили на шишковатые головы слонов, увенчанные причудливыми многоступенчатыми коронами.
По пятнистому камню ползли глубокие борозды — то ли вырезанные чьей-то лапой, то ли выточенные дождем. Они закручивались в спирали, вроде раковин или завитков-нандьяварта[15], и исчезали под густыми травами, подымавшимися от земли волнами темной и светлой зелени. Вдруг ирет нырнул вниз, под сумрачный полог леса, в заросли высокого папоротника, похожего на павлиньи хвосты и стрелы из старой бронзы; те качнулись и расступились, открывая узкую трещину в стене, — и мой провожатый вплыл внутрь заброшенного дворца.
