— Моя первая грудь, — проговорил он. — По-моему, блин, идеальная.
Роджер никогда не говорит «блин», он же баптист, а сейчас сказал, потому что говорил искренне и даже хрипел от избытка чувств. Я улыбнулась, ощущая, что под его рукой становлюсь чище. Роджер будто смыл ту мерзость, в которой измазал меня тот тип, ведь Роджер — мой лучший друг и говорил искренне. Никакой романтики между нами не было. Целовать его и ахать: «Бойфренд! Бойфренд!» — совершено не хотелось. Роджер — мой лучший друг, он лечил мне грудь.
Тут кто-то заколотил кулаком в окно. Роджер растерялся, а я закричала, испугавшись, что это копы или, совсем кошмар, зомби-мама, она же моя жуткая копия, передумала нас отпускать. Впрочем, все оказалось куда страшнее.
Роджер убрал руку с моей груди чересчур медленно, я сидела в машине у дома своей тайной зомби-матери, а в окно свирепо смотрела и колотила в него кулаком… Босс! Босс приехала в Монтгомери. Босс рвала и метала.
Хуже и быть не могло, но я жутко обрадовалась. Я распахнула дверь, едва не опрокинув Босса, и повисла у нее на шее, заревев с двойной силой.
Босс прижала меня к себе и зашипела на Роджера:
— Заводи свою чертову машину и езжай следом. И чтобы без фокусов! Верну тебя отцу с матерью живым и невредимым, а потом придумаю, как убивать. Еще раз замечу твою руку там, где сейчас видела, — легким испугом не отделаешься. Слышь, мистер?
Я уткнулась в грудь Боссу и вдыхала ее сладкий ванильный запах.
— Да, мэм, — проблеял Роджер.
Босс потащила меня в свой «шевроле», стоявший прямо за «вольво». А я и не заметила, как она подъехала. Прижав к крылу машины, она схватила меня за плечи и оглядела с головы до ног. Я тут же почувствовала себя грязной и мятой. От драки с бугаем юбка и футболка перепачкались и перекрутились.
— Что с тобой? — спросила Босс и принялась трясти меня за плечи. — Мози, что с тобой? Тебя кто-то обидел?
Я покачала головой. Босс сильнее сжала мне плечи и заглядывала в глаза, пока я не проговорила:
— Все нормально. Нас отпустили. Меня никто не обидел.
Глаза Босса наполнились слезами. Она раздраженно их вытерла и усадила меня на пассажирское сиденье, словно тряпичную куклу. Хотя почему «словно»? В тот момент я впрямь была куклой, которая могла лишь громко шмыгать носом. Босс подошла к водительской двери, села за руль, «шевроле» отъехал от дома и покатил к шоссе. Я не понимала, почему до сих пор нет копов, и дрожала от страха. Я ведь орала как резаная, громыхнул выстрел, а тот бугай мог сделать со мной все что угодно, потом застрелить нас с Роджером, закопать под полусухой азалией, пустив на удобрения, и никто бы не узнал.
Истерика началась с новой силой. Я ревела белугой до самого шоссе и потом еще несколько миль, пока в жутко саднящих глазах не кончились слезы.
От бешенства у Босса побелели губы, рука на руле тоже побелела, словно она не сжимала его, а душила. Но другая рука, лежащая на моей ноге, была мягкой и нежной. Тонкие пальцы ласково гладили меня и грели сквозь клетчатую юбку.
— Как ты меня нашла? — спросила я, все еще хлюпая носом.
— Утром, когда я собиралась на работу, позвонила Патти. Только не злись на нее, Патти — хорошая подруга. Ничего толковее, чем настучать на вас, и придумать было нельзя, ни одному из троих.
На Патти я не злилась ни капельки, наоборот, расцеловала бы ее в обе щеки. Так хорошо было в Боссовом «шевроле», летящем прочь от Фокс-стрит. Прочь от женщины, которая позвала меня: «Джейн Грейс?» — а потом куда увереннее повторила: «Джейн Грейс». Когда она произнесла два моих имени, внутри что-то отозвалось звоном колокола. Зашевелились старые-престарые воспоминания, от которых никак не удавалось избавиться. Они жили глубоко во мне, а сегодня узнали имя и откликнулись.
Мы неслись по шоссе, в зеркале заднего обзора мелькала машина Роджера, послушно следовавшего за нами. Мы долго молчали. Я думала о том доме, той женщине и жутких серых зубах бугая. У моей страхолюдины-матери зубов явно не хватало. Когда солнце осветило ее полуоткрытый рот, я заметила и ввалившиеся старушечьи губы, и наполовину беззубые десны.
Босс молча гнала машину к Иммите, ее рука грела мне ногу. Больше всего хотелось не думать, а скорее попасть домой, шмыгнуть в Лизину постель и, прижавшись к ней, проспать неделю. Босс пусть сидит рядом и охраняет нас.
Нет, малой кровью не отделаться!
— Что это за люди? — спросила Босс. — Как они живут?
Что тут ответить? Рассказать про мерзкую лапу бугая? Про пожиравшие меня желтые глаза моей матери?
— Нехорошее место. Люди кошмарные, — еле выговорила я.
Босс вздохнула с облегчением: мой ответ ей явно понравился.
— Я знала, что у заботливой мамочки Лиза тебя не стащила бы. То есть я почти не сомневалась. Лиза есть Лиза, от избытка здравомыслия она никогда не страдала. Объясниться она не могла, и порой мне казалось, что мы тебя чего-то лишаем. Что из-за нас страдает достойный человек.
Сердце бешено заколотилось. Судя по разговору, Босс в курсе, что я не Лизина дочь, что настоящая Мози Слоукэм пятнадцать лет пролежала в сундучке под ивой.
