Роджер смотрел на страницу чуть ли не полминуты. Наконец он развернул альбом, чтобы показать фотографии мне. Подборка с Осеннего бала. Я быстро подсчитала, что мама к этому моменту уже была беременна, но не сильно. Она стояла спиной к спине с пышноволосой девушкой, сутулой, жилистой, но довольно симпатичной.
— Черт меня дери, неужели это… Утинг?
Роджер ткнул в конец страницы, где перечислили имена всех сфотографированных, палец заскользил по строчке, остановился, и Роджер прочел:
— Лиза Слоукэм, Новин Утинг.
— Буэ! На какой планете можно вообще дружить с Утингами? — изумилась я. — Они же все шизанутые полудикари.
В глазах Роджера загорелся странный, до подозрительного странный огонек.
— Смотри внимательно, Мози, очень-очень внимательно! — Он обвел пальцем силуэт Новин Утинг. Девушка была худой, если не сказать тощей, но, проследив за пальцем Роджера, я заметила: из-под скрещенных на груди рук выпирает живот.
— Залетела? — выдохнула я. — Моя мама связалась с этой Утинг, потому что обе залетели?
— Ага, — кивнул Роджер. — Если у Утингов пропадет младенец, еще не факт, что они сообщат в полицию…
Тут я поняла, к чему он клонит.
— Думаешь, я Утинг! Обожемой, и до какой же именно степени я кажусь тебе выродком?
— Вдруг Новин согрешила с физиком и его гены тебя выправили?
— Ну уж нет, я не Утинг! — возмутилась я. — Просто сняли под таким углом, вот и все. Может, ее просто пучит, как в странах третьего мира.
— Это нужно проверить, — заявил Роджер.
— Ага, поехали! Нарвемся на пулю полуголого старого жирдяя со всклоченной бородой, у которого только комбинезон из секонд-хенда, зато сиськи больше моих! — мрачно сказала я.
— И самое страшное, он еще и окажется твоим дядюшкой!
— Фу!
Я треснула Роджера по руке. Я и на сотую долю секунды не верила, что я — Утинг, ведь даже Утинги, вероятно, просекли бы, что пропал ребенок. Впрочем, судя по позе, заговорщицким взглядам через плечо и улыбочкам, у мамы и Новин был общий секрет. Если Новин Утинг еще жива, мне страсть как хотелось с ней потолковать.
— Короче, я еду.
— Завтра после школы жди меня у Свинарника! — с ухмылкой проговорил Роджер. — Вломимся в Утятник!
Лоренса я встретила во второй день рождения своей внучки, за пару недель до второй годовщины побега Лизы с малышкой. Я гнала машину по десятому шоссе и рыдала в три ручья, представляя, как где-то на необъятных просторах Америки моя внучка уже научилась ходить и теперь ковыляет на негнущихся ногах, как все малолетки. Она наверняка уже говорит не только отдельные слова, но и целые предложения, познает этот опасный мир, и некому, кроме моей дующей траву ветреной доченьки-бродяжки, ее уберечь от крутых обрывов, злых собак и оживленных трасс.
Прошло почти два года. Я решила, что научилась жить, не имея малейшего, самого малейшего понятия о том, где моя дочь, где дочь моей дочери, живы ли они, здоровы ли, сыты ли. Но тем утром, когда мне следовало печь торт с розовой глазурью и надувать воздушные шары, страх встал на дыбы, вцепился мне в глаза и в живот. На работе я держалась из рук вон плохо. Перед закрытием Дорис, заведующая нашим филиалом, велела завтра прийти белой и пушистой или не приходить вообще. Потом она, всучив мне три скоросшивателя с документами по кредитам, распорядилась отвезти их в Пэскагулу и передать управляющему региональным филиалом. Вроде как наказывала — так и впрямь наказывала же.
По дороге в Пэскагулу я бормотала всякие гадости себе под нос, но, когда передала документы и села в машину, разрыдалась. Глотая слезы и сопли, я поехала домой. Я подумала, что хуже просто не бывает, и в тот самый миг сзади замаячила мигалка машины Лоренса. Взглянув на спидометр, я убедилась, что превышаю скорость ровно на пятнадцать миль в час, — проклятое число снова меня настигло! — и заплакала еще горше.
Я притормозила, уткнулась лицом в руль и, чувствуя, как вздымается грудь, велела себе успокоиться прежде, чем патрульный постучит в окно. Глянув в зеркало заднего обзора, я увидела заплывшие поросячьи глазки, распухший нос и усеянные красными пятнами щеки с потеками коричневой туши. Даже волосы лежали куда хуже обычного.
Все еще обливаясь слезами, я кое-как опустила стекло и молча сунула ему права и страховку. Патрульный оказался примерно моего возраста. Лицо угловатое, губы сжаты в обычную коповскую полоску, зато глубоко посаженные глаза карие, как у овчарки, и добрые. Увидев меня, он чуть заметно поднял брови.
— Хотела обольстить вас, чтобы штраф не выписывали, но, видите, возникла проблема, — пошутила я, когда он взял документы, и показала на свое зареванное лицо.
Губы патрульного растянулись в удивленной улыбке, и он наклонил голову, чтобы ее спрятать. Мои права он изучал целую вечность.
— Это вы? — спросил он, наконец повернувшись ко мне.
— Да, но снимок неудачный, на самом деле я в тысячу раз красивее, — заявила я и вытерла нос рукавом.
— Неужели? — Патрульный снова взглянул на права. — Тогда очень жаль. Обольщение сработало бы.
