Лизин рот открывается, и на свободу вылетает долгое гневное «О». Оно становится все выше и громче, пока не превращается в неумолчный вопль. Поздно, слишком поздно. Она видела, как Мози уходит на глубину, но сделать ничего не смогла, а Босс вообще не видела. Сейчас уже поздно. Слишком поздно. Лиза голосит и голосит. На вопль прибегают Босс и Мози, испуганно замирают у двери и видят тест.
— Господи! — причитает Мози. — Я ведь даже… Они все под половицей!
Босс бросается к Лизе, неловко прижимается к ходункам, чтобы покрепче обнять и успокоить.
— Это не Мози! Мози не беременна. Это я. Это я. Это я.
Лиза осекается. Она смотрит через плечо Босса на Мози. На потрясенное лицо девочки, взгляд которой мечется от Босса к тесту, туда и обратно.
Две полоски.
— Это хорошо, лучше не бывает, — радостно лепечет Босс.
Мози уплывает, уплывает прочь от Лизиного страха и неожиданного счастья Босса. Вот она поворачивает, потом еще раз, потом еще. Потом скрывается из виду.
В Монтгомери поехали только мы с Роджером. Патти отказалась. В понедельник за ланчем она заявила, что прогуливать школу и пилить в Алабаму на поиски halfcocked57 — безмозглейшая идея на свете.
— Слова «безмозглейший» вообще нет, — парировала я. — А ты сама, если бы знала, где твоя мама, понеслась бы туда или куковала бы на всемирной истории?
— Ну, я хотя бы знаю, какая она, — буркнула Патти. — А вот ты даже не представляешь, кого увидишь.
— Ехать ты не обязана, а вот задницу мою прикроешь, — сказала я. — Завтра утром нужно заскочить в канцелярию и подбросить туда записку от Босса. Типа я заболела. Мне ее Роджер подделал, получилось здорово!
Патти опустила голову и недовольно уставилась на меня сквозь челку. «Откажется», — подумала я, но в итоге Патти вырвала у меня записку.
— Если спросят, буду говорить, что ты весь дом обблевала и обпоносила.
Дорога заняла целую вечность, точнее, четыре часа семнадцать минут. Девяносто миллионов раз мы могли развернуться и поехать обратно. Видимо, Босс бесила меня сильнее четырех часов семнадцати минут в дороге, потому что вернуться я не предложила ни разу. Мы прослушали все сборники Роджера — сам он отбивал на руле соло на ударных, а я изображала подлую, озлобленную гитару. Мы ели жирное печенье из «Хардис», и каждая минута поездки казалась совершенно нереальной, словно мы видели это путешествие в кино и решили повторить.
Чем ближе к Монтгомери, тем менее киношной казалась поездка. Пару раз мне все-таки хотелось вернуться, но перед глазами тотчас вставал Боссов тест на полу ванной. Она хотела поговорить со мной об этом, но я отказалась. У нее было такое лицо — сморщенный от тревоги лоб, серьезный рот с печально опущенными уголками, но в тех уголках пряталась радость. Пряталась, однако то и дело выглядывала. Молодец Босс. Когда узнает, что Лиза подбросила в гнездо кукушонка, внутри нее уже почти созреет достойная замена — по-настоящему родной птенчик.
Пока я не желала слушать ни про этого Лоренса, ни очередную лекцию на тему «Ошибаются все. Хочешь понять человека — посмотри, как он исправляет свои ошибки». Яснее ясного, свой мерзкий стариканский секс хочет оправдать! Я вот, например, почти святая — сижу на алгебре прямо за красавцем Джеком Оуэнсом и ни разу даже тайком не коснулась этих его белокурых локонов. Короче, я заткнула уши и загорланила: «Ла-ла-ла!» «Ладно, Мози! — закричала Босс. — Все ясно. Но поговорить нам придется».
О чем? О том, что ярая поборница воздержания и целомудрия облажалась? О том, что в сексе, как на войне — что ни шаг, то смертельный риск? А для Слоукэмов, видимо, риск двойной. Босс же не знает, что я не Слоукэм.
В итоге я велела ей отвалить хоть на пять секунд, а то вздохнуть спокойно не дает. Босс кивнула, но тут же спросила, когда мы поговорим. «Во вторник после ужина», — выпалила я. Во вторник утром мы с Роджером собирались рвануть не в школу, а в Монтгомери, то есть я или пропустила бы и ужин и неприятный разговор, или обсуждать было бы до фигища чего.
Когда мы свернули с шоссе № 65, Роджер дрожал, как чудная вилка, которой мистер Белл стучит по столу, перед тем как придурки-хористы запевают мадригал. Если верить навигатору, до Фокс-стрит оставалось всего две мили. Мы заехали в сущую дыру — я поняла это, увидев мигающую неоновую вывеску «Криспи Крим». Почему-то вывеска казалась жирной, а мигала только половина букв — «…ежие…чики».
— Я так свою рок-группу назову! — объявил Роджер, ткнув пальцем в вывеску. «Ежи и чики».
— В «Свежие» еще «е» мигает, — дрожащим голосом напомнила я.
— А я ее отброшу, — заявил Роджер, ободряюще на меня взглянув. — «Ежи и чики» звучит как тюремный жаргон.
