— Я хотела, — негромко и гордо отвечает Тотай на родном языке. — Уважаемая, не проси за меня. Я сдержу слово рода. Мой позор будет только моим, — и добавляет по-русски, торопясь и захлебываясь: — Когда явятся мой муж и отец, вы расскажете им все, как было. Что я виновата.
Встав, Ермолов подходит к Тотай. Она без того мала ростом и сжимается еще в комок при его приближении.
— Уйдите, — сквозь зубы говорит она, повернув голову к денщику. — Ермул-паша, повели им уйти.
— Останьтесь, — просто отвечает Ермолов.
Он берет ее за бессильно повисшую руку и чувствует, как дрожит Тотай, будто нервная лошадь. Кружит голову тонкий запах духов, к пальцам ластится кружево шали, и скользит с хрупких плеч дорогая тяжелая шуба.
Почтительно и медленно, как русской дворянке, Ермолов целует ей руку. Тотай вздрагивает, но остается покорной и неподвижной.
— Спасибо, Тотай. Ты вернула мне веру в клятвы ваших шамхалов. Ты можешь идти. Я дам тебе сильный конвой и велю проводить к отцу. Маржанат поедет с тобой, чтобы рассказать все, как было, и сказать, что ты ни минуты не оставалась со мною наедине. Что я сделал сейчас — не оскорбление у русских, а вежливость и оказание чести.
Широко распахнуты чудесные раскосые очи. Какие ресницы! Водой брызни — и капля будет лежать! И какие глаза, какой взгляд! Испуг, растерянность… Разочарование?.. Нет, он запрещает себе верить. Не может быть разочарования. Он знает горянок — не придет ни одна вот так гордо и жертвенно предложить себя ради чести рода, если есть у нее хотя бы тень чувства к мужчине!
Удержавшись с трудом от гримасы боли, он отпускает ее руку. Темный, пристальный и пылающий взгляд устремлен ему прямо в лицо, руки комкают краешек шали. И стремительно намокают мохнатые, черные, густые и плотные, как крылья, ресницы.
— Не бойся, Тотай, — говорит ей мягко Ермолов. — Ты не пленница в доме, а дорогая гостья и совершенно свободна. Иди же. Маржанат, дай ты ей наконец-то поесть.
Старуха проворно подхватывает замершую на пороге Тотай под локоть, выводит ее в коридор, приговаривая что-то ласковое и ворчливое по-кумыкски.
Денщик Софронов обалдело смотрит в лицо генералу.
— Ваше высокопревосходительство… И стоило ли украдывать девку?
— Пошел вон, — холодно отвечает Ермолов и возвращается к столу. За окном на минаретах Шамхал-Янги-Юрта протяжно голосят муэдзины. На столе — документы, спасение. И думать о них очень противно.
Ночь близится к середине.
В соседней комнате на коврах похрапывает старая Маржанат. А Тотай все сидит. Молча, выпрямив спину и неотрывно глядя на догорающий огарок свечи. Вспоминает о разном.
То воскреснут перед мысленным взором горы и быстрые речки, длинное озеро у самого дома, строгое лицо отца и смешная на лошади фигурка брата. То вспомнятся козы, теплый бок, в который упираешься лбом, и одуряющий запах свежего молока, когда отмеряешь его в белую тряпку для сыра. Тлеют угли в хлебной печи на дворе, расцветают под пальцами узоры на шали, кони ржут, стреляют в воздух мужчины, хохочут подружки, перебирая наряды, и льются по горным склонам в долину овечьи отары. Хрустальным перезвоном поют струны пандура, вьются перед лицом рукава, и весело и радостно скользить по кругу, зная, что ты красива, и что джигиты глаз от тебя отвести не могут, все до единого.
Слезы ползут по щекам под шаль. Хорошо быть молодой и красивой и знать, что никто тебя не станет неволить!..
Подобрав ноги, сидит Тотай на ковре и смотрит на колеблющийся огонек.
Перед глазами в цвете акации идут над озером непонятные, невиданные русские, с пушками и в непривычных мундирах, и въезжает на двор на гнедой куцей кобыле и, спешившись, переступает порог блестящими сапогами могучий и полуседой мужчина с умными медвежьими глазками на рубленом лице — Ермул-паша, самый страшный человек на Кавказе. И замирает, обрывается куда-то горной лавиной сердце, и ночь — без сна, а утром ледяная вода горной речки обжигает горящие щеки, гладит по лицу, напоминая, что ты молода и красива, и никто тебя не станет неволить…
Качается над быстрой речкой акация, сыплет в воду облетающий цвет. Как наяву, звучит за спиной низкий голос, с волнением и трудом подбирающий кумыкские слова: «Если ты согласна, Тотай, я буду завтра просить тебя у отца твоего». Не сдержавшись от счастливого смеха, вскочила она тогда с камня над речкой и бросилась убегать, лишь украдкой обернувшись из-под платка — еще раз поглядеть на страшного русского. Отвечать ей тогда было нечего, да и нельзя. И потом нельзя — когда отец отдавал ее Искандеру.
Утянулся в скальные тропы русский отряд — горсть солдат при нескольких старых пушках. Отец сказал: «Не бойся, Ермул-паша не вернется». И ласково погладил Тотай по щеке. В разговорах с мужчинами он сочувствовал русским — слишком малым отрядом на сильное княжество. Подавая ужин и разливая бузу, Тотай слышала все. В прошлый раз покорилась русским Акуша только после большого сражения — говорили уздени. Ермул-паша отчаянно храбр, раз решился на этот поход, жаль такого джигита, теперь живым ему не бывать.
