— Не останусь! — Васька послушно отошел от окна.
Чудная эта нянечка, Верочкой зовут.
Если кто из больных спросит:
— Как звать-то тебя, нянечка-санитарочка?
— Верочкой, — отвечает.
К Ваське следователь приезжал. В кабинете врача допрашивал. Так Верочка потом пристала: «Расскажи, о чем он тебя выспрашивал?» А потом давай ругать:
— Зачем с бандитами связался? А если б он тебя насмерть загубил, что тогда?
— Похоронили бы, и все, — ответил Васька.
— Еще улыбается! Что тут смешного? Очень даже печально!
Верочка натаскала Ваське много иллюстрированных журналов и велела читать. Но Ваське больше нравилось картинки рассматривать.
Когда у Верочки кончалась смена, она перед уходом обязательно заходила в палату к своим больным и прощалась, желая быстрей поправляться — и еще много чего. Говорливая девчонка.
Утром все больные ее встречали радостными улыбками:
— О, Верочка с проверочкой пришла? Заходи, расскажи чего-нибудь веселенькое. Чего там, на воле-то?
— Хорошо! А вам как спалось?
— Плохо! — Васькин сосед по койке, пожилой дядька-механик из цеха, хитро улыбнулся. — Васька нам спать не давал.
— Почему? — спросила Верочка строго.
— Бегал тут все к одной молоденькой со второго этажа…
Розыгрыш поддержали остальные.
— Врут они все…
…Поздний вечер. Тихо. Большой свет погашен, в коридорах лишь горят голубые ночные лампочки. Васька тихо лежит, думает. Вспоминает прошлое, сестру Варю — свою «лельку»…
…Лето. Звонкое голубое лето. Буйствуют леса. Буйствует трава. Позарастали стежки-тропинки густым папоротником, скрыли россыпи костянки. Под прелой прошлогодней листвой, вздувающейся бугорками, прячутся грузди, маслята да обабки. Благодать! Одно плохо — комарье одолевает. Нет от него спасенья в лесу. Только на полянке, где гуляет сквозной шалый ветер, раскачивая в высокой траве голубые колокольчики, только здесь они оставляют в покое…
Варя увезла Ваську ранним утром — на целый день. Они бродили по березнякам, по соснякам, забирались в самые густые заросли, отыскивали колючие малинники. Ели прохладную и кислую костянку… Слушали, как шумит лес. А шумит он так: сначала где-то в стороне, потом приближается все ближе, ближе, заколышет над головой верхушки сосен с сыпучим шорохом и уйдет дальше, затихая; послышится сухой скрип — это скрипят стволы.
В хвое лучистой звездой посверкивает солнце, играет, перекатывается.
И вдруг — тихо. Где-то за лесом, невидимый, простучит по рельсам поезд, прогудит дребезжащий свисток электрички — и снова тихо…
…А Варины песни? Когда она негромким, чистым голосом поет… Одна, помнится, про васильки:
А потом вдруг колыбельную запоет:
Протяжная, долгая песенка, и конец Варька сама присочинила:
— Славно как в лесу! — говорит Варя.
— Ага, — отзывается Васька.
— Пойдем, хватит лежать.
— Ага, пойдем.
У подножия могучих сосен с потрескавшимися замшелыми стволами пасутся молоденькие сосенки-подлески, выпустившие, словно рожки, белесовато-зеленые липкие побеги. И осиночки тут же рядом. А там, чуть поодаль, причудливо изогнулась сосна: до половины ровная, а там пошла серпом. Видать, что-то помешало ей прямо расти.
А рядом высокая осина, и без единого листика. Сухие ветки мертво торчат в разные стороны. Птицы летят мимо, не садятся. Только вороны с карканьем носятся над верхушкой, и ветер чуть-чуть колышет ствол из стороны в сторону. Стоит осина одинокая, жалкая. А внизу, на стволе, присосались белые козырьки — грибы.
— Не живая, — сказал Васька.
— Погибла, бедная, — грустно прошептала Варя, потрогала козырьки, попробовала оторвать — крепко сидят, не поддаются.
Давно это было…
…По коридору кто-то из больных простучал шлепками, глухо стукнула дверь. Потом снова шаги, и снова тихо.
Звенящая тишина. Откуда-то доносится «ззззз» — электрический счетчик гудит или другой какой прибор.
Прямо в окно светит полная луна. Снизу вверх катится. Выплыла из-за строящегося корпуса, запуталась в переплетениях башенного крана…
Снова стук в коридоре — мягкий: «туп-туп-туп».
Васька удобней уложил забинтованную голову, подсунул под подушку руку и закрыл глаза…
Спирина судили открытым показательным судом в клубе общежития.
Дело слушалось два дня. Спирину дали пять лет.
— Мало дали, — сказал мастер Дрожжин с сожалением. — Отсидит, опять ведь к нам придет. Ну, хоть пять лет будет поспокойней.
— А он мстить не будет? — спросила Римма.
— Кто? Спирин?
— Да. Он не сможет еще что-нибудь натворить?
— Конечно, может, — сказал Рогов.
— Так это же ужасно! — сказала Римма, с испугом глядя то на меня, то на Рогова. Она остановила взгляд на Рогове: — А он тебе ничего потом не сделает? Ведь это ж ты его скрутил. Он не будет тебя преследовать?
