По мере рассказа, мы с мамой переглядывались, а Генка ржал, как тот конь. Не зря видимо нас в начале его карьеры поселили в конюшне. Оказалось, Толя, «полечил зубки», как мы поняли просто выпил, и развлекался, отправляя внучку к своей жене с обзывательствами. Любовь Фёдоровна откуда-то вернулась и стояла среди соседок о чём-то разговаривая. В этот момент к ней подбегала внучка и громко говорила то, чему её учил Толя. Благодаря чему внучка выучила новые для себя слова. Такие как с@ка, старая бл@дь и прочие. За каждый такой поход к бабке с новым словом, Анатолий отдавал внучке рубль со словами, что она его честно заработала. А внучка, привыкнув, что её деда приходит и кладёт деньги на стол со словами, что принёс зарплату, гордо продемонстрировала нам свой первый заработок.
На следующий день у нас должен был приехать фотограф в садик, а потом фотографировать солдат у знамени части. Генка с утра наглаживал малиновое платье с аппликацией уточки на груди. А я старательно навязывала на коротких волосах внучки бант из такого же цвета ленты.
А потом, проводив фотографа в штаб, где он должен был фотографировать солдат, я увидела Анатолия.
— Анатолий Михайлович, а можно вас на пару слов? — позвала я.
— Не-не-не, Дина Тимофеевна, — подтянул он патронташ. — Мне уже на обход минут пять как пора.
— Да я надолго не задержу, — настаивала я.
— Сватья, не старайся. — Засмеялся Анатолий. — Я же с Украины, а наши мужики с детства знают, что когда их бабы так ласково зовут на пару слов, особенно чужие, то надо тикать. И побыстрячку. Тем более, что я заранее знаю, за что разговор будет.
— Отлично, — кивнула я. — Зачем?
— А чего? Ну, выучила внучка пару крепких, что с того? В жизни пригодится. — Засмеялся сват. — А то девчонка такая тихая и спокойная растёт, что вырастет и поволноваться не успеем.
Почему-то эта простая фраза заставила почувствовать неприятный холодок.
Светлым весенним днём мама зашла ко мне на работу, просто поговорить ни о чём.
— Пойду, подремлю после обеда, — улыбалась она, собираясь домой, и вдруг обернулась у самого порога кабинета. — Видел бы отец, какие вы выросли, какими вы стали.
Когда я пришла домой, в квартире было тихо и свет нигде не горел. Мама ушла тихо, во сне. Аля несколько дней ночевала у Вайниров. Мы не хотели, чтобы девочка видела все скорбные приготовления. И после похорон было очень сложно объяснить, куда делась её ба.
— Она очень долго жила и очень устала. И ушла туда, где её ждал мой папа и моя бабушка, — рассказывала я, вместо мамы расчёсывая волосы внучки.
— А ей там хорошо? — хмурилась Аля.
— Конечно. Там она снова молодая, красивая и полная сил, — успокаивала я.
Через несколько дней мы с сёстрами были на кладбище, а внучка была в гостях у родителей Ольги.
— Тётя Дина, тётя Дина! — с криком затормозила чуть не врезавшись в оградку передним колесом велосипеда Света, самая младшая сестра Ольги. — Там Альку на скорой увезли!
Мы сорвались следом, Вася, за которым помчался недавно вернувшийся с армии Володя, единственный сын Анатолия и его жены, отвёз нас в больницу. Едва мы появились, нам сообщили, что девочка в реанимации с ожогом гортани и верхних дыхательных путей. Ситуацию осложняла явная аллергическая реакция.
— Что произошло? — спросила я.
— Я виноват, — просипел почти чёрный Анатолий.
— А я сейчас расскажу, — с непонятным каким-то довольством и чуть ли не с улыбкой влезла его жена. — Этот алкаш, с утра попёрся в город, молодую зеленуху продавать на афганец. И когда обратно ехал, зашёл в рюмочную, деньги же при себе.
— Заткнись, стервь. Иначе богом клянусь, овдовею! — рявкнул на неё муж. — Хоть бы ради приличия свою улыбку жабью спрятала! Выпил я, пока автобус ждал, смотрю, девки стоят. Соплюхи, лет по пятнадцать-шестнадцать. И курят. И так это мерзко со стороны… Я никак из головы не мог выбросить. Приехал домой, чай сделал. Внучке шоколадку привёз. Она ручки помыла, сидит рядом со мной, чай пьёт. Я по привычке, курить же ещё лет в десять начал, когда партизанил, скрутил газетку, насыпал махорки. Я сигарет не признаю, только наш табак, украинский. В козью ножку вставил, сижу дымлю. А Аля берёт, сворачивает обёртку от шоколадки и тоже вроде как сигарету тянет в рот. Я давай ей объяснять, что это плохо. Вот я курю, и бросить не могу. А на самом деле и зубы желтеют, и вонь, и горькая гадость. Ты, мол, попробуй, какая это горечь, я тебе врать не буду. Протянул ей самокрутку и говорю, вдохни.
— Ты нормальный? — еле выдавила я.
— Она задыхаться начала, побледнела, вздох сделать не может. Валька наша прибежала, она ж в хирургии работает, хоть и медсестра, а всё медик. Она что-то там делать начала, скорую велела вызвать, — продолжал он.
