Я тщательно слежу за своим лицом, чтобы на нем не отразилось той горечи и ненависти, что я ощущаю. Екатерина в своем величии ожидающей наследника королевы решила снизойти до меня сочувствием. Да, конечно, сейчас она вознеслась высоко, а я упала на самое дно. Я даже не могу стоять без костылей. Но я восстановлюсь, и какой бы уверенностью она ни сияла сейчас, она все равно не может гарантировать появление здорового сына. В рождении детей вообще нет никаких гарантий. Ни к чему ей ворковать надо мной. Я вполне еще могу отвоевать свою страну, и у меня по-прежнему растут два сына королевской крови, в то время как ее колыбель пуста.
Пусть она шлет мне наряды и меха, даже мое наследство, которое и так давно принадлежало мне, это не изменит того факта, что я все еще королева-регент и мать нового короля.
Мария тоже пишет мне. И она беременна и тоже уверена, будет мальчик. Но, право слово, кому есть дело до ребенка, который станет следующим герцогом Саффолк? Мария стоит ниже меня по линии наследования, как и ее дети стоят после моих, а у меня растут два сына. Она никогда не коронует своих детей.
В своем письме Мария перечисляет все новости двора и осенние события. Генрих построил и оснастил новый корабль, величайшую галеру в Европе, и все называют ее «Принцесса Мария», в качестве неслыханного и незаслуженного комплимента моей сестре. Она пишет, что им было ужасно весело и что Генрих пригласил их всех на борт, и что сам был одет в костюм моряка, только из золотой парчи, и что он собственноручно взялся за штурвал, а Мария била в барабан, и они летели быстрее ветра, быстрее, чем любое парусное судно. Затем, страница за страницей, она хвалилась вниманием двора и хвасталась своим счастьем с таким чудесным и верным мужем, это я воспринимаю как издевку над моим расставанием с Ардом. Она рассказывает о своих счастливых хлопотах по устройству семейного гнездышка где-то за городом, из чего я делаю вывод, что ей уже рассказали о том, что я не смогла остаться в Танталлоне.
Я сминаю эти письма в большой ком и протягиваю слуге.
– Сожги это, – велю ему.
Он берет их так, словно я передаю ему горящие угли.
– Это государственные тайны? – спрашивает он со священным ужасом на лице.
– Нет, это греховное тщеславие, – отвечаю я в лучших традициях моей строгой бабушки.
Я лежу в хозяйской спальне, лучшей комнате этого дома, которую для меня торопливо освободили лорд Дакр и его жена. На стенах висят шпалеры с королевскими символами, привезенные из Лондона, и знамя с фамильными знаками над креслом возле очага. Массивные, вырезанные в камне гербы семьи Грейсток, наследницей которой была жена лорда Дакра, тоже во всеуслышание говорили о том, как он гордится родословной своей семьи. Однако, пока я здесь, им придется довольствоваться меньшей комнатой.
На Рождество в мою честь готовят настоящий пир. Никогда еще в этом замке не принимали королевских особ на рождественские праздники, и слуги превзошли себя в приготовлениях. Дакр назначил весьма сообразительного актера ведущим и организатором празднеств, и каждый день нас развлекают музыкальными концертами, песнями, танцами, пьесами и играми, охотами и скачками.
И без того небогатое население близлежащих к замку деревень лишилось запасов провианта, только ради того, чтобы в замке могли устроить праздник. Даже леса были вырублены и разобраны по домам, чтобы на каждой двери был зеленый венок, в каждом очаге по полену и воздух благоухал свежей хвоей. На фоне глубокой тьмы, окутавшей Северную Англию, замок сияет ярким светом. Путешественники издалека видят его, потому что в нем зажжены все камины и все канделябры наполнены дорогими свечами.
