Мы отправляемся в путь на следующий день, пока луна еще низка и небо на востоке отмечено лишь скудным серым штрихом, как росчерком портняжного мелка на траурных одеждах. Перед нами следует королевское знамя, вокруг которого плечом к плечу сомкнут круг из стражей. В центре этого круга на сильном коне едет поэт моего мужа, Дэвид Линдси, и перед ним на его седле сидит Яков, которому еще нет двух лет. Рядом с ними едет знаменосец с собственным знаменем принца, развевающимся над их головами. Никто не сможет напасть на нас, убить принца, а затем заявить, что он не знал о том, на кого совершал нападение. Яков сидит уверенно и ровно, чувствуя себя в безопасности на руках Дэвида. Они уже много раз выезжали вместе, только раньше им не приходилось уходить от преследования врага на огромной скорости. Дэвид замечает, как я побледнела, и криво улыбается. Я еду рядом с ними и к этому моменту уже не сомневаюсь в том, что снова беременна. Мои глаза не покидают одного ребенка Якова, которого мне надо сохранить во что бы то ни стало, а мысли – второго, которым мой муж наградил меня перед уходом. Больше я ни о чем не думаю, только смотрю на сына и на продуваемую всеми ветрами дорогу, по которой нам предстоит проехать. Если бы я позволила себе задуматься, то непременно остановила бы лошадь, прижалась к ее шее и заплакала бы от страха, как маленькая девочка. Поэтому я не смею задумываться. Я могу только ехать и надеяться, что мы доберемся до Стерлинга до того, как англичане успеют добраться до нас.
Как только мы выезжаем севернее Линлитгоу, ландшафт словно раскрывается и разворачивается перед глазами, а небеса становятся выше. Округлые холмы Лотиана, глубокие чаши долин и широкие просторы возвышенностей продолжают увеличиваться в размерах по мере того, как мы углубляемся в северные земли Стерлингшира. Когда солнце входит в зенит, мы уже въезжаем в густой перелесок на дне долины. Там нет дорог, лишь едва видимые тропы, вьющиеся вокруг давно упавших деревьев, и часто исчезающие из глаз там, где разлившиеся ручьи сливаются с ними. Нам приходится постоянно посматривать на поднимающееся солнце, с трудом пробивающееся сквозь густые ветви и листву, стараясь ехать на запад. Яков хорошо знал этот путь. Он часто здесь ездил, между Линлитгоу и Стерлингом, затем на север, чтобы следить за сохранением мира и верша правосудие. Больше он здесь никогда не проедет.
Я стараюсь об этом не думать. Взглянув на его сына, замечаю, что мальчик уснул прямо в седле, в осторожных руках Дэвида. Я отгоняю от себя мысли о том, что отец моего сына никогда не проедется с ним вот так, вместе, в одном седле. Его отец больше никогда не поднимется в седло.
Эти леса никто не сажал, никто за ними не ухаживает, никто не прореживает – ни на дрова, ни на древесину для строительства домов или на судовые верфи. Наверное, потому, что поблизости нет ни судовых верфей, ни домов, ни хижин лесорубов. Нет даже браконьеров, поскольку в лесах мало дичи, и разбойников, потому что нет людей и некого грабить. Здесь вообще нет никого, только иногда мимо промелькнет тень оленя или другого скрытного зверя, лисы, кабана или волка.
Охранники смыкают ряды и едут колено к колену вокруг Дэвида Линдси и моего драгоценного мальчика. Им приходится опустить знамена и держать их как копья, чтобы не зацепиться за низкие разлапистые ветви деревьев. Здесь совсем не так, как в Англии, даже не похоже на королевские угодья, где никому не позволено охотиться или рубить деревья. Эти леса похожи на первозданные чащобы, появившиеся до сотворения человека, и мы скользим через них как привидения. Нам не место здесь. Эти деревья старше современников Христа, и эта земля принадлежит не христианам, а маленькому народцу, о котором Яков когда-то рассказывал мне в сказках.
Холодный сумрак заставляет меня дрожать, хотя я знаю, что солнце высоко над головой. Мы не чувствуем его тепла, даже не видим его света. Кажется, что деревья и даже сам воздух давят на нас, и когда земля начинает подниматься и впереди начинает понемногу светлеть, мы все чувствуем облегчение. Лес редеет, и появляются кустарники с травой, тянущейся к свету, затем на смену старым деревьям приходят серебристые березы, и постепенно, шаг за шагом, лес нехотя выпускает нас из своих теней. Над нами снова появляется небо, и мы начинаем подъем по крутому склону холма. Лошади всхрапывают и опускают головы, взбираясь наверх по едва заметной тропинке, огибающей утес и ведущей нас через круглую макушку холма. Чем выше мы поднимаемся, тем больше холмов открывается нашим глазам, словно земля вздыбилась и застыла бесконечными волнами. Теперь мы идем на север, к низинам, постоянно оглядываясь назад и прислушиваясь к бряцанью железа и топоту копыт армии Говарда.
