– Это точно? – спрашиваю я, думая о своем маленьком сыне, которому еще не исполнилось и полутора лет, а он уже лишился отца. И еще о том, что я, кажется, снова беременна. – Это точно? Палата лордов подтвердила это, значит, в этом нет никаких сомнений?
– Я был там, – говорит посланец. – Я видел это своими глазами.
– Расскажи, что ты видел.
– Если там кто-то выжил, то только чудом. – Его голос был лишен всяческих эмоций. – Мы пошли в атаку, а они оказались вооружены длинными кривыми ножами, которыми они сносили нашим головы так, как мы стрижем кустарники. Оружейникам недоставало пространства в ближнем бою, поэтому хоть орудия и стреляли, но снаряды пролетали над головами англичан, которым этот обстрел нисколько не вредил. Мы думали, что они будут измотаны боями, но они оказались полными сил. Король повел мощную атаку конников и пеших солдат, и люди кланов шли прямо за ним. Его не подвел ни один из воинов, не могу сказать ни слова упрека ни одному из домов, все были там, и все сражались. Однако нас предала земля: она проседала под ногами. Она выглядела твердой, когда мы осматривали ее издалека, с вершины холма, но на деле оказалась предательской, заросшей кустарником болотистой трясиной. Мы проваливались и увязали в ней, не могли встать, а они вынудили нас пойти в атаку на них через эту трясину. Они просто стояли и ждали нас, а мы двигались все медленнее с каждым шагом, а потом они просто посрубали наши головы, вспороли животы и добили коней.
Мои фрейлины сгрудились вокруг меня, шепча страшные вопросы, называя имена. Все они потеряли сыновей, отцов, мужей и братьев.
– Много ли пропало без вести? – спрашиваю я.
– Все мертвы, – настаивает он. – Мертвы. Около десяти тысяч.
Десять тысяч человек! У меня снова все поплыло перед глазами.
– Десять тысяч? – повторяю я. – Это невозможно. Во всей нашей армии было тридцать тысяч солдат. Они не могли убить треть армии в одном сражении.
– Могли. Потому что они убили и тех, кто сдался в плен, – горько говорит он. – Они добили умирающих и раненых, прямо там, где они лежали на поле боя. Они догнали тех, кто бросил свое оружие и повернул в сторону дома. Они объявили, что не будут брать пленных. Это было коварно и жестоко. Я никогда не видел ничего подобного. Такое могло бы произойти где-нибудь в варварской стране, такой как Испания, или где-нибудь в крестовом походе на земле неверных. Это была какая-то резня конкистадоров. Люди кричали. Молили о пощаде, пока их били ножами прямо в лицо, и это продолжалось весь день и всю ночь. Раненые замолкали, только когда им перерезали горло.
– Король? – шепотом спрашиваю я. Яков не мог умереть от садовничьего ножа. Только не Яков, с его уважением к чести и благородному ритуалу ристалища. Он не мог погибнуть в грязи от удара крестьянским орудием в лицо.
– Король пробился к самому Томасу Говарду, и они бились почти один на один. Но ему в голову попал нож, разбив ее вдребезги, и он был тяжело ранен в бок стрелой.
Я склоняю голову. Я не верю своим ушам. Не знаю, что мне теперь делать. Хоть я его и предупреждала, хоть мне и снились вдовьи жемчуга, в глубине души я все равно не верила в то, что он может не вернуться домой. Он всегда возвращается. Снова и снова он уезжает к своим любовницам, или повидать детей, или на паломничество, или в поездку по королевству, чтобы вершить правосудие или проверить, как идет строительство новой пушки и спуск нового корабля. Но он всегда возвращается домой. Он поклялся, что никогда меня не оставит. Он знает, что я слишком молода, чтобы бросать меня одну.
– Где его тело? – спрашиваю я. Мы должны провести торжественное захоронение, мне надо им заняться. Моего мальчика, Якова, провозгласят королем, и его надо будет отвезти в аббатство Скун на торжественную коронацию. Не знаю, как я буду все это делать без мужа, который всегда занимался сам всем необходимым и для меня, и для этого королевства. – Где его тело? Оно должно лежать в королевской часовне. Его должны отвезти в Эдинбург.
Он должен лежать в часовне в Холирудхаусе, чтобы люди могли с ним торжественно попрощаться. Там мы венчались, там он короновал меня своей королевой, и там все, даже его бастарды и их матери, смогут отдать последнюю дань уважения величайшему из королей со времен Малкольма и Роберта де Брюса. Главы кланов придут в пледах своих цветов, а знамена лордов будут биться над его гробом. Шотландцы оплачут и проводят своего короля, память о котором навеки останется в их сердцах. Мы похороним его в гробу из шотландской сосны под мантией из черного бархата, украшенной вышитым золотым шнуром крестом. Мы развернем над ним знамя крестоносца, которым он был по своему глубочайшему убеждению, и колокола на звоннице будут бить по удару за каждый год из прожитых им сорока. Отлитые им пушки тоже будут изрыгать пламя, словно выжигать свое сердце от горя. Мы почтим память нашего короля. Мы никогда его не забудем.
