Таша дождалась, пока экипаж скроется из вида, и окликнула другой. Она солгала Виктору: никакого друга сэра Реджинальда на набережной Конти не было, Таша надеялась разузнать у Ломье о
– Мишель! Эй! Форестье! Прошу прощения, что опоздал, причина уважительная, вот десять франков, которые я тебе должен!
В начале извилистой улицы Феру стоял парень в драповых брюках и пальто, задумчиво созерцая двух сфинксов, охраняющих дверь особняка. Он повернул к Морису Ломье безусое лицо, увенчанное густой шевелюрой.
– Ты узнал меня со спины?
– Еще бы! Твое драное пальто ни с каким другим не спутать. Хочешь пропустить стаканчик?
– Сейчас, только загляну в лавку, удостоверюсь, что заказ готов, и я в твоем распоряжении.
Они направились на улицу Сен-Сюльпис, где продавали ризы, шляпы, псалтири и молитвенники, не говоря уже об иконах и свечах, и вошли в одну из лавочек. Покупатели тут были серьезные и почтенные – сестра милосердия в белом чепце, пожилая дама в плаще с капюшоном – и повсюду висели изображения святых: святая Тереза Авильская на коленях перед Жанной д’Арк, Франциск Ксаверий, проповедующий евангелие непосвященным, угрюмый Бенедикт Лабр в лохмотьях, святой Рох с собакой[172], сонмы ангелов… Наконец они подошли к художнику, расписывавшему одежды Святой Девы с Младенцем на руках.
– Рад вас видеть, мсье Форестье. Святую Розу Лимскую[173] как раз упаковывают для отправки в Бразилию. Приданое будем отправлять?
– Непременно, счет уже оплачен.
Морис Ломье недоверчиво приблизился к деревянной статуе с синими эмалевыми глазами, подкрашенными нежно-розовой краской щеками и в алом бархатном плаще.
– Ей нет цены!
– Напротив, приятель! Плащ для Святой Розы – полторы тысячи франков, платье – порядка девятисот, нижние юбки – пятьсот… На деньги, полученные за ее гардероб, можно пировать с января по декабрь.
– Белье для святой, ты шутишь?
– У нее оно такое же, как у любой парижанки, – батистовая сорочка, нижние юбки, черные шелковые чулки, атласные туфли.
– Так вот чем ты занимаешься!
Мишель Форестье покачал головой.
– Я отвечаю только за формы, в которые заливают гипс, чтобы отлить статуи Святого Николая. А еще организую отправку товара за границу.
– И что, прибыльное дело?
– У меня есть постоянные клиенты, я даже открыл маленькую частную мастерскую, – и Мишель Форестье прошел в застекленный холл, где дал какие-то указания подмастерью, работавшему над париком для статуи Святого Иосифа.
– Пойдем, я отведу тебя в один кабачок, где подают грог с корицей, и ты расскажешь мне последние новости.
Заведение располагалось на углу улиц Вье-Коломбье и Бонапарта. Усевшись перед дымящимися стаканами, приятели с удовольствием вспоминали прошлое.
– А помнишь, как ты организовал выставку в «Золотом солнце»? У меня тогда были покупатели, и хоть я не купался в роскоши, мне не приходилось штамповать статуи святых.
– Я тебя понимаю! Ты не представляешь, сколько сейчас продается посредственных картин! Вкусы общества становятся все более примитивными, настоящих ценителей почти не осталось. Что поделаешь, такие времена! Придется приспосабливаться. Если я считаю, что картина должна стоить больше двадцати франков, смело ставлю свою подпись, так что если ты когда-нибудь прочтешь на картине подпись «А. Талия», выполненную готическим шрифтом, знай, ее автор – твой покорный слуга.
– Но это же имя героини Расина!
– И греческой музы, которая высмеивала человеческие слабости и пороки. Признай, в этом что-то есть: Ален Талия, подающий надежды художник, получает двенадцать франков из двадцати, вырученных за его картину. А еще я хотел тебя пригласить… – Морис Ломье протянул Мишелю Форестье карточку. – Там будут подавать птифуры[174], придут торговцы, меценаты и известные люди. Некий Кемперс пригласил даже Огюста Родена.
– Как! Родена? Это гениальный скульптор! Бюст Пюви де Шаванна[175] его работы просто великолепен! В прошлом году Роден давал ужин в отеле «Континенталь» по случаю своего семидесятилетия, мне удалось туда попасть… Я обязательно приду в «Прокоп»!
Приятели беседовали еще долго. Морис Ломье с завистью говорил о своем кумире Гогене, который сбежал в Папеэте[176], как он писал одному из своих друзей, устав от «вечной борьбы с глупцами». Мишель Форестье мечтал получить заказ на портрет Бальзака в полный рост, чтобы отказаться от ужина у Доде или Гонкура, сославшись на то, что завален работой.
Они не заметили, как один экипаж замедлил ход, и за его запотевшим стеклом мелькнул отороченный кружевом рукав женского платья.
Альфонс Баллю изнемогал от немоты, тоски и неизвестности. Как ему выбраться из этого темного сырого подземелья?! Он потерял счет времени и уже не мог бы сказать, как долго пребывает в заточении. Какой же он кретин! Как можно было сесть в тот экипаж!
