Она сидела за баранкой с видом старательной ученицы и внимательно следила за моими объяснениями. Потом она сделала несколько первых поворотов, сопровождая их воплями ужаса и возгласами ликования; встречных машин, их бьющих фар она дьявольски пугалась, зато и бурно радовалась, когда удавалось с ними разминуться. Вскоре в маленьком, скудно освещенном приборами пространстве возникла доверительная товарищеская атмосфера, какая всегда возникает между людьми, занятыми техническим или иным совместным делом, и когда через полчаса мы поменялись местами и я поехал назад, мы были значительно ближе друг другу, чем после любого, сколь угодно пространного рассказа о собственной жизни.
Недалеко от Николайштрассе я опять остановил машину. Прямо над нами сверкали пурпуром огни кинорекламы. Асфальт под ней отливал матовым линялым красным цветом.
У самой кромки асфальта блестело жирное маслянистое пятно.
— Ну вот, — сказал я, — теперь мы честно заслужили по стаканчику. Где бы нам это сделать?
Патриция Хольман на минутку задумалась.
— А почему бы нам не пойти опять в этот симпатичный бар с парусниками? — предложила затем она.
Меня мигом пронзила тревога. Можно было дать голову на отсечение, что сейчас там сидит последний романтик. Я уже представлял себе, какое он сделает лицо...
— Ну что вы, — быстро сказал я, — это не бог весть что. Есть места куда более приятные...
— Не знаю, не знаю... Мне там в прошлый раз очень понравилось.
— В самом деле? — спросил я озадаченно. — Вам в прошлый раз понравилось?
— Да, — сказала она улыбаясь. — Даже очень.
«Вот тебе на! — подумал я. — А я-то казнился из-за того вечера...»
— Боюсь, в это время там полно народа, — сделал я еще одну попытку.
— Так давайте посмотрим.
— Давайте.
Я обдумывал, как мне быть. Когда мы подъехали к бару, я быстро выскочил из машины.
— Я только взгляну и сразу вернусь.
В баре знакомых не было, кроме одного Валентина.
— Послушай, — обратился я к нему. — Готфрид был здесь?
Валентин кивнул:
— Да, вместе с Отто. Ушли с полчаса назад.
— Жаль, — сказал я, облегченно вздыхая. — Жаль, что я их не застал. — Я вернулся к машине. — Рискнем, — заявил я. — По счастью, тут сегодня вполне сносно.
Однако «кадиллак» я на всякий случай поставил за углом, в темном месте.
Но не прошло и десяти минут, как соломенная грива Ленца всплыла у стойки. «Проклятие! — подумал я. — Все же нарвался! Лучше бы это произошло через несколько недель».
Готфрид, кажется, был не намерен задерживаться. Я уж подумал было, что все обойдется, как заметил, что Валентин показывает ему на меня. Вот мне и наказание за мою ложь. Лицо Ленца, когда он нас увидел, нужно было бы демонстрировать начинающим киноактерам — трудно было бы найти более поучительный материал. Глаза его округлились и выпучились, как желтки глазуньи, а челюсть грозила вот-вот отвалиться. Жаль, в баре в этот миг не нашлось режиссера, я уверен, что он немедленно заключил бы с Ленцем контракт, заняв его, например, в эпизоде, когда перед потерпевшим кораблекрушение матросом предстает чудовищный спрут.
Впрочем, Готфрид быстро овладел собой. Я взглядом умолял его исчезнуть. В ответ он подленько ухмыльнулся, оправил пиджак и подошел к нам.
Я знал, что мне предстоит, и поэтому первым пошел в атаку.
— Ты уже проводил фройляйн Бомблатт? — спросил я, чтобы выбить его из седла.
— Да, конечно, — спокойно ответил он, ничем не выдав, что еще секунду назад ничего не знал о существовании упомянутой фройляйн. — Она передает тебе привет и просит, чтобы ты позвонил ей завтра пораньше.
Контрудар был неплох. Я кивнул:
— Позвоню. Бог даст, она все же купит машину.
Ленц снова открыл было рот, но я ударил его по ноге и посмотрел на него такими глазами, что он, ухмыльнувшись, осекся.
Мы выпили по нескольку рюмок. Я пил только коктейль с большим количеством лимона. Не хотелось снова опростоволоситься.
Готфрид пришел в отличное расположение духа.
— Только что был у тебя, — сказал он. — Думал зазвать тебя на ярмарку. Там великолепная новая карусель. Может, сходим, а? — Он посмотрел на Патрицию Хольман.
— Конечно! — воскликнула она. — Больше всего на свете люблю карусели!
— Тогда выезжаем немедленно, — сказал я. Я был рад выбраться на улицу. Там все было как-то проще.
Шарманщики — на передовых постах аттракционов. Меланхолические, нежно жужжащие звуки. На истертой бархотке там и сям попугай или зябнущая обезьянка в красном суконном жилете. Пронзительно зазывные голоса торговцев самым разным товаром — фарфоровым клеем, алмазами для резки стекла, турецким медом, воздушными шарами, отрезами на костюмы. Острый запах карбидных ламп, испускающих голубое свечение. Гадалки, астрологи, ларьки с марципанами, лодки-качалки, увеселительные павильоны. А вот наконец и сама карусель с ее оглушительной музыкой, пестротой, огнями крутящихся башен, освещенных как дворцы.
