Я не сразу понял, что она имеет в виду и почему так важно, чтобы именно я не боялся. Я видел только, что она взволнована. В ее глазах была мука и какая-то странная, упорная мысль. И вдруг до меня дошло. Я догадался, о чем она думала. Ей казалось, что я боюсь от нее заразиться.
— Боже мой, Пат, — сказал я, — так ты поэтому никогда мне ничего не говорила?
Она не ответила, но я видел, что прав.
— Черт возьми, — сказал я, — за кого же ты меня, собственно, принимаешь?
Я склонился к ней.
— Лежи спокойно, не шевелись... — Я поцеловал ее в губы. Они были сухие, горячие.
Выпрямившись, я увидел, что она плачет. Она плакала беззвучно; из широко раскрытых глаз непрерывно текли слезы, а лицо оставалось неподвижным.
— Ради Бога, Пат...
— Ведь это от счастья, — прошептала она.
Я стоял и смотрел на нее. Она произнесла простые слова. Но никогда еще я их не слыхал. У меня бывали женщины, но встречи с ними всегда были мимолетными — так, легкие приключения, не больше, какая-нибудь безумная вспышка на час, необыкновенный вечер, бегство от самого себя, от отчаяния, от пустоты. Да я и не искал ничего другого, ибо знал, что полагаться можно только на себя самого, в лучшем случае — на товарища. И вдруг я увидел, что могу значить что-то для другого человека и что он счастлив только оттого, что я рядом. Сами по себе такие слова звучат простовато, но когда вдумаешься в них, начинаешь понимать, что за ними целая бесконечность. И тогда это может поднять настоящую бурю в душе человека и совершенно преобразить его. Это любовь и в то же время что-то совсем другое. Что-то такое, ради чего стоит жить. Мужчина не может жить для любви. Но жить для другого человека он может.
Мне хотелось сказать ей что-нибудь, но я не мог ничего сказать. Трудно для этого подобрать слова. И даже если нужные слова приходят, то как-то стыдно произнести их вслух. Ведь все эти слова принадлежат прошлым столетиям. Наше время еще не нашло слов для выражения своих чувств. По-настоящему оно умеет быть только развязным, а все остальное — подделка.
— Пат, — сказал я, — храбрый дружище...
В эту минуту вошел Жаффе. Он сразу понял все.
— Успехи великолепны, куда там! — заворчал он. — Так я и думал.
Я хотел ему возразить, но он решительно выставил меня вон.
Недели через две Пат окрепла настолько, что мы могли пуститься в обратный путь. Упаковав чемоданы, мы стали ждать Готфрида Ленца. Он должен был отогнать машину назад. Мы с Пат собирались поехать поездом.
День был теплый, как парное молоко. В небе недвижно висели ватные облака, горячий воздух томился над дюнами, море плавилось, как свинец, в светлой мерцающей дымке.
Готфрид явился после обеда. Еще издалека я завидел его соломенную шевелюру над планками заборов. И только когда он свернул в тупик, ведущий к вилле фройляйн Мюллер, я заметил, что он был не один; рядом с ним красовалось что-то вроде манекена автогонщика в миниатюре: огромная клетчатая кепка, надетая козырьком назад, массивные защитные очки, белый комбинезон и громадные, отливающие рубином уши.
— Господи, да ведь это Юпп! — ахнул я.
— Собственной персоной, господин Локамп! — ухмыльнулся Юпп.
— И в полном наряде! Что это с тобой?
— Сам видишь, — бодрым тоном произнес Ленц, тряся мою руку. — Готовится стать гонщиком. Восьмой день берет у меня уроки. Вот, умолил и сегодня взять его с собой. Подходящий случай для первой дальней поездки.
— Осилю я это дело, господин Локамп, вот увидите! — пылко заверил Юпп.
— Еще как осилит! — усмехнулся Готфрид. — Такого одержимого манией преследования я еще в жизни не видел. В первый же день он попытался обогнать на нашей развалюхе такси «мерседес» с компрессором. Носится, дьяволенок, как угорелый!
Юпп, сразу взмокший от счастья, смотрел на Ленца с обожанием.
— Думал, сделаю я этого пижона, господин Ленц! На повороте, как господин Кестер.
Я засмеялся.
— Хорошо начинаешь, Юпп.
Готфрид с отцовской нежностью взирал сверху вниз на своего питомца.
— Сначала сделай-ка так, чтобы чемоданы оказались на вокзале.
— Как, я один? — Юпп чуть не лопнул от волнения. — Так я один могу поехать на вокзал, господин Ленц, а?
Готфрид кивнул, и Юпп стремглав бросился в дом.
Мы сдали багаж. Затем вернулись за Пат и снова поехали на вокзал. До отправления поезда оставалось еще с четверть часа. Перрон был пуст, если не считать нескольких бидонов с молоком.
— Поезжайте, — сказал я. — А то доберетесь домой слишком поздно.
Юпп, сидевший за рулем, обиженно посмотрел на меня.
— Не нравятся тебе такие намеки, а? — спросил его Ленц.
— Господин Локамп, — повернулся ко мне Юпп, — у меня все рассчитано. Мы будем в мастерской ровно в восемь.
— Как в аптеке! — похлопал Ленц его по плечу. — Заключи с ним пари, Юпп. На бутылку сельтерской.
— На кой мне сельтерская? — возразил Юпп. — Может, на пачку сигарет? Готов рискнуть. — И он с вызовом посмотрел на меня.
— А ты знаешь, что дорога местами довольно неважная? — спросил я.
— Все учтено, господин Локамп!
— И многочисленные повороты?
— А что повороты? У меня нет нервов.
