— Да, позор! — прорвало ее. — Вы ведь знаете, что мы с ней не выносили друг друга, а теперь Хассе заставляет меня жить в ее комнате, да еще без балкона, с единственным окошком! Только потому, что это дешевле! Можете себе вообразить, как она там торжествует в своем приюте?
— Ну, не думаю, чтобы она торжествовала.
— Еще как торжествует, эта якобы нянечка, эта тихоня, на которой пробы ставить негде! Да еще рядом эта девица Эрна Бениг! И кошками пахнет!
Я был ошарашен. Тихоня, на которой негде ставить пробы? Каким свежим и сочным становится у людей язык, когда они бранятся, как однообразны и стерты выражения любви и сколь, напротив того, богата палитра ругательств!
— Кошки — чистоплотные, красивые твари, — сказал я. — Кстати, я только что заходил в ту комнату. Там вовсе не пахнет кошками.
— Да? — враждебно зыркнула на меня фрау Хассе и поправила шляпку. — В таком случае это вопрос обоняния. Но я и пальцем не шевельну для этого переезда. Пусть сам перетаскивает всю мебель! А я отправляюсь на прогулку! Могу я себе хоть что-то позволить в этой собачьей жизни?
Она встала. Ее расплывшееся лицо тряслось от ярости так, что с него сыпалась пудра. Я заметил, что она ярко намалевала губы и вообще расфуфырилась до предела. Меня обдало как из парфюмерной лавки, когда она с шумом прошла мимо.
Я озадаченно посмотрел ей вслед. Потом еще раз внимательно оглядел комнату, обдумывая, куда бы поставить вещи Пат. Но вскоре я отбросил эти мечты. Пат здесь, постоянно, рядом со мной — нет, это невообразимо! Да мне бы и в голову никогда не пришла такая мысль, если б она была здорова. Теперь же — как знать... Я отворил дверь на балкон, измерив его глазами. Но потом покачал головой и вернулся к себе в комнату.
Она еще спала, когда я вошел. Я потихоньку сел в кресло рядом с кроватью, но Пат сразу проснулась.
— Жаль, что я тебя разбудил, — сказал я.
— Ты все время был здесь? — спросила она.
— Нет. Только сейчас вернулся.
Она потянулась и прижалась лицом к моей руке.
— Это хорошо. Не люблю, чтобы на меня смотрели, когда я сплю.
— Понимаю. Я тоже не люблю. Да я и не думал смотреть на тебя. Я только не хотел тебя будить. Ты не хочешь поспать еще немного?
— Нет, я выспалась. Сейчас встану.
Я перешел в соседнюю комнату, давая ей возможность одеться.
За окном постепенно темнело. Из открытого окна в доме напротив доносились квакающие звуки военного марша. У граммофона сидел мужчина с лысиной и в подтяжках. Вот он встал и принялся расхаживать по комнате, делая в такт музыке разные упражнения. Его лысина металась в полумраке, как беспокойная луна. Я равнодушно наблюдал за ним, испытывая чувство пустоты и печали.
Вошла Пат. Выглядела она чудесно — свежо, без малейших следов усталости.
— Ты блестяще выглядишь, — сказал я, опешив.
— Я и чувствую себя хорошо, Робби. Как будто проспала целую ночь. У меня часто бывают такие перемены состояния.
— В самом деле! Иной раз они случаются так быстро, что не успеваешь уследить.
Она прислонилась к моему плечу и посмотрела на меня.
— Значит, слишком быстро, Робби?
— Нет. Это я слишком медлителен. Я медлительный человек, Пат.
Она улыбнулась.
— Что медленно, то прочно. А что прочно, то всегда хорошо.
— Да уж я прочен — как пробка на воде, — сказал я.
Она покачала головой.
— Ты вообще совсем другой, чем думаешь. Ты гораздо прочнее, чем тебе кажется. Я мало встречала в жизни людей, которые настолько заблуждались бы на собственный счет, как ты.
Я снял руки с ее плеч.
— Да-да, милый, это и в самом деле так, — сказала она, кивая в такт своим словам головой. — Ну а теперь идем, отправимся куда-нибудь ужинать.
— Куда же мы пойдем? — спросил я.
— К Альфонсу. Мне надо все это снова увидеть. У меня такое чувство, как будто меня не было вечность.
— Хорошо! — сказал я. — А аппетит у тебя подходящий? К Альфонсу нельзя являться сытым. Вышвырнет вон.
Она рассмеялась.
— Аппетит у меня чудовищный.
— Тогда вперед! — Настроение у меня вдруг поднялось.
Наше появление у Альфонса было триумфальным. Поздоровавшись с нами, он тут же исчез и вскоре вышел в белом воротничке и белой бабочке в зеленую крапинку. Этого он не сделал бы и ради германского кайзера. Он и сам слегка растерялся от столь неслыханных признаков декаданса.
— Итак, Альфонс, чем вы нас порадуете сегодня? — спросила Пат, положив руки на стол.
Альфонс осклабился, выпятив губы, и прищурил глаза.
— Вам повезло! Сегодня есть раки!
Он отступил на шаг, чтобы полюбоваться произведенным эффектом. Мы были восхищены.
— А к ним да по стаканчику молодого мозельского вина! — восторженно прошептал он и снова отступил на шаг. Ответом были бурные аплодисменты, странным образом подхваченные и в дверях. В них вырос ухмыляющийся последний романтик со своим буйным соломенным чубом и облупившимся на солнце носом. — Готфрид? — вскричал Альфонс. — Это ты? Лично? Нет, ну что за день! Дай прижать тебя к груди!
— Сейчас будет зрелище, — шепнул я Пат.
Они бросились друг другу в объятия. Альфонс хлопал Ленца по спине так, что звон стоял, будто в кузнице.
— Ганс, — крикнул он затем кельнеру, — тащи сюда «Наполеон»!
